Смертная чаша весов

— Ну и как же она его убила?

— Разумеется, отравила! — Графиня удивленно вскинула брови, как будто ответ не был ясен с самого начала. — А вы вообразили, будто она взяла пистолет из оружейной комнаты и застрелила его? Да она не знает, как зарядить оружие! И вряд ли ей известно, с какого конца стреляют пистолеты. — В ее голосе снова прозвучало презрение. — Ну и доктор Галлахер, хотя он болван, но не настолько, чтобы не заметить пулевое отверстие в теле человека, который предположительно умер от падения с лошади, — добавила она.

— Доктора умудрялись не замечать, что у мертвого сломан шейный позвонок, — заявил в свое оправдание Рэтбоун. — Или что человек задохнулся, притом что он был болен и никто не ожидал скорого выздоровления.

Зора скорчила гримасу.

— Да, наверное. Не могу себе представить, как Гизела его душит; и, разумеется, она не знала, какой шейный позвонок надо сломать. И вообще, это штучки настоящего убийцы.

— Поэтому вы сделали вывод, что она его отравила? — тихо спросил юрист, сделав вид, что не замечает ее высказываний о способах действия настоящих убийц.

Зора осеклась и в упор поглядела на него сверкающими, как бриллианты, глазами.

— Вы поразительно проницательны, сэр Оливер! — согласилась она язвительно. — Да, я сделала именно такой вывод. Да, у меня нет документов, подтверждающих это. Если б они у меня были, я не обвинила бы ее публично, а просто обратилась в полицию. Ей бы предъявили обвинение, и ничего, что теперь необходимо сделать, не понадобилось бы.

— А почему это необходимо? — напрямик спросил Рэтбоун.

— В интересах справедливости? — Фон Рюстов немного склонила набок голову, словно действительно задав вопрос.

— Нет! — отрезал ее собеседник.

— О! Вы не верите, что я могла бы сделать это во имя справедливости?

— Нет, не верю.

Графиня вздохнула.

— Вы совершенно правы — я бы все предоставила на усмотрение Бога или дьявола, если у них найдется для этого время.

— Так почему же, мадам? — настаивал адвокат. — Вы же поступили так с большим риском для себя. Если не сможете обосновать ваше заявление — вы погибли, не только с финансовой, но и с общественной точки зрения. Вам, может быть, даже угрожает уголовное преследование за клевету. Вы сделали очень серьезное утверждение и широко его распространили.

— Да, но вряд ли есть смысл делать такое заявление втихомолку и частным образом, — съязвила женщина, широко раскрыв глаза.

— И все же, зачем вы вообще его сделали?

— Для того, чтобы заставить ее защищаться, конечно. Неужели это не очевидно?

— Но это вам придется защищаться. Это вы обвиняемая.

— На взгляд закона — да, но я ее тоже обвинила, и, чтобы остаться невинной в глазах мира, она должна будет доказать, что я лгунья.

Зора, по-видимому, считала, что ничего разумнее нельзя и придумать и что это должно быть ясно всякому.

— Нет, Гизеле ничего этого не потребуется, — возразил Рэтбоун. — Ей просто надо доказать, что вы все это измыслили и что сказанное нанесло ущерб ее репутации. Бремя необходимости доказать свою правоту лежит на вас. Если вы оставите хоть малейшее сомнение, Гизела выиграет процесс. Ей не нужно и доказывать, что ваши слова не соответствуют действительности.

— Перед законом не нужно, сэр Оливер, а перед миром она обязана это сделать. Вы можете представить, что она или кто другой сможет оставить зал суда, когда вопрос еще не закрыт?

— Признаю, что это вряд ли случится, но возможность такая существует. Однако она почти обязательно ответит ударом на удар и сразу же объявит о том, что вы обвиняете ее из личных мотивов, — предупредил графиню Рэтбоун. — Вы должны приготовиться к очень некрасивой схватке, которая затронет вашу личность в той же мере, в какой вы затрагиваете ее. Вы к этому готовы?

Фон Рюстов глубоко вздохнула и выпрямилась.

— Да, готова.

— Зачем вы это делаете, графиня? — не мог не спросить адвокат. Дело это представлялось странным и опасным. У Зоры было необыкновенное, бесстрашное лицо, и ее нельзя было назвать неумной. Она могла не знать юридических законов, но, конечно же, ей были известны пути мира и законы общественного мнения.

Женщина сразу стала серьезна, ее смешливость и самодовольство враз исчезли.

— А затем, что она привела к гибели человека, а он, при всех своих безумствах и потакании собственным желаниям, должен был быть нашим монархом. И я не позволю, чтобы весь мир считал ее одной из величайших героинь любви, когда на самом деле это честолюбивая, эгоистичная женщина, которая больше всех и всего любит самое себя. Я ненавижу лицемерие. Если вы не верите в мою любовь к справедливости, тогда поверьте хоть в это.

— Я верю, мадам, — ответил Оливер без всяких колебаний. — Я тоже ненавижу лицемерие, и рядовой английский присяжный — я глубоко в это верю — тоже его ненавидит.

Рэтбоун сказал это с глубоким чувством и совершенной искренностью.

— Тогда, значит, вы возьметесь меня защищать? — настойчиво спросила графиня. Это был вызов, вызов его спокойному положению, корректности, годам блестящего и такого безукоризненного и приличествующего поведения.

— Возьмусь, — ответил юрист не задумываясь. С моральной точки зрения, нельзя было не учитывать, что если дело станет рассматриваться в английском суде, то тогда — в интересах Гизелы, если она невиновна, и, что было для него важнее, в интересах закона — обе стороны должны были располагать самыми лучшими защитниками. Иначе в общественном мнении дело никогда не будет улажено. Его призрак будет являться снова и снова.

Да, разумеется, дело таило в себе определенную опасность, но это был риск такого рода, который заставлял кровь быстрее бежать по жилам и острее сознавать бесконечную ценность жизни.





* * *



В этот вечер Рэтбоун сопровождал одну свою приятельницу в театр на Шафтсбери-авеню, а потом — на обед, где присутствовало довольно много знакомых и все было в высшей степени приятно и пристойно. Пьеса оказалась очень увлекательной, полной остроумия и многозначительных реплик, игра актеров — очень хорошей, а декорации и костюмы — элегантными и оригинальными. Обед тоже был превосходным и доставил адвокату полное удовольствие. В какой-то степени это было празднование совсем недавно случившегося посвящения его в рыцарский сан, и Рэтбоун оказался в центре всеобщего внимания. Его поздравляли, было много смеха и доброго веселья, сопровождаемого немалым количеством шампанского.

Вокруг искрился и сверкал оживленный разговор.

— Замечательная пьеса, — сказала леди Уикэм, сидевшая справа от Оливера, наклонившись над столом, так что ее полные руки сияли белизной в свете канделябров. — Ужасно умная. Клянусь, я совершенно не догадывалась, какой будет конец!

— И все же несколько искусственный, если хотите знать мое мнение, — отрывисто заметил полковник Ког, и его седые бакенбарды несколько ощетинились. — Ведь ни один человек, у которого есть хоть на грош ума, не стал бы вести себя подобным образом. Этот мужчина был просто сумасшедший. Всем понятно, что поверить ему может только глупец.

— Но мне кажется, в этом и заключается весь смысл, — сказала миссис Лейси, посмотрев сначала на одну из собеседников, а потом на другого с выражением веселого любопытства на своем некрасивом лице. На ней было коричневое платье, и этот цвет не шел ей, но Рэтбоуну всегда нравилась ее искренность и то, что она никогда не стремилась завоевать чье-то расположение, подольщаясь к собеседнику. Муж этой дамы был очень хорошим адвокатом и служил в Канцлерском суде.

— Да, но видите ли… — и полковник Ког тоже подался вперед с намерением более пространно изложить свое понимание природы человека.

Оливер слушал рассеянно. Сюжет пьесы, конечно, иногда был несколько натянут — зависел от случайностей, совпадений и чрезмерных эмоций. И все же он был прост по сравнению с тем, что сегодня днем адвокат услышал от графини Зоры фон Рюстов у себя в конторе. Да, героиня пьесы была ослепительно красива и великолепно одета в соответствии с новейшей модой. Юбка у нее была такой огромной, что требовалось немалое умение двигаться по сцене, не задевая мебель. Но рядом с Зорой она бы несколько поблекла и показалась пресной; черты ее лица были слишком правильными, волосы — подчеркнуто золотистыми, голос — искусно поставленным, а интонация — заученной. Ее роль была очень эмоциональна, но при всем этом героиня пьесы казалась не такой живой, как Зора, и несравненно более понятной для анализа. Не было в ней настоящего огня, убыстряющего бег крови, и ощущения риска, который заставляет дорожить жизнью.

— Вы не согласны, сэр Оливер? — спросила леди Уикэм.

Рэтбоун и понятия не имел, что она сейчас сказала, и поэтому поспешно согласился:

— Вы совершенно правы.

— Вот так, поняли? — И его собеседница повернулась к миссис Ког, которая тоже ничего не слышала. — Все это сплетни и слухи.

— Я никогда не повторяю сплетни, — самодовольно констатировал полковник Ког. — Это опасная привычка.

— И неудивительно поэтому, что вы такой скучный, — едва слышно промолвила миссис Лейси.

— Прошу прощения? — обернулся к ней военный.

— Не понимаю, для чего все это, — ответила она и глазом не моргнув, после чего посмотрела на него ничего не выражающим взглядом.

— Что для чего? — Ког смутился и начал раздражаться. Свет канделябров освещал его голову с редкими, но еще черными волосами.

— А вы знаете самые последние скандальные новости? — спросила леди Уикэм, посмотрев на всех поочередно. — Это будет процесс века по обвинению в клевете — если, конечно, дело дойдет до суда. Но не думаю, чтобы дошло до этого. Они замолчат дело. Она извинится, или ее объявят сумасшедшей, или сделают еще что-нибудь в том же роде.

— Да о чем ты говоришь? Объясни, ради всего святого! — потребовал лорд Уикэм, держа в руке бокал с шампанским и с некоторым беспокойством глядя на жену.

— Ну конечно, о том, что графиня Зора фон Рюстов расхаживает кругом и просто-напросто твердит всем и каждому, будто бедняжка принцесса Гизела Фельцбургская убила экс-кронпринца Фридриха. Что же еще?

— Боже милостивый! — Уикэм выронил бокал, и тот, опрокинувшись, залил скатерть шампанским. — Как чудовищно! Эта женщина просто безумна. И опасна! Полагаю, они принимают против нее какие-то меры предосторожности?

— Да, ей, разумеется, предъявили обвинение, — ответила его жена.

— Кто? Герцог… как его там зовут? — осведомился лорд с нетерпеливо.

— Нет, конечно, нет. — Леди Уикэм сразу отвергла это предположение. — Нет, сама эта бедняжка, леди Гизела, и никто ей в этом не помогает. Семья герцога давным-давно отвергла ее.

— Вряд ли они ее отвергли, — возразил Рэтбоун. — Если пользоваться вашим выражением, то, скорее, это Фридрих отверг свой долг и свою страну. И он поступил так из-за нее. Сознательно или нет, но она стала причиной его отречения.

— Нет, причиной была любовь, сэр Оливер, — поправила его в свою очередь миссис Уикэм. — Это одна из величайших любовных историй нашего века. Они страстно любили друг друга, беззаветно и без надежды на иное счастье. Гизела не могла жить без него, и он отрекся от королевской власти и трона, предпочтя отправиться в вечное изгнание, но вместе с нею, чем править одному. Теперь он мертв, а она осиротела, потрясена горем, не имеет друзей и оклеветана этой негодницей графиней… Не могу даже вообразить, как можно быть такой злой!

Она сморщилась от отвращения и от попытки наглядно представить себе такую глубокую испорченность.

— Завидует, наверное, — проворчал мистер Лейси, вертя бокал в пальцах. — Эта женщина сама была влюблена в принца Фридриха и теперь мстит. Ревность может отравить душу человека до такой степени, что он становится способным почти на все, независимо от того, как подло или жестоко это может казаться другим. Но я думаю, что со всем этим будет покончено очень быстро, — заявил он и отпил глоток вина. — Вряд ли можно сомневаться в вине графини. Не думаю, что мы получим сенсационное судилище, как вы предполагаете.

— Бедняжка, — покачала головой миссис Ког. — Ко всему ее горю еще и это! У нее, должно быть, такое чувство, словно жизнь ее кончена. Еще полгода назад у нее было все, что она могла пожелать для совершенного счастья, а теперь нет ничего… Какая трагическая превратность судьбы!

— Ну, по крайней мере, ни один порядочный человек не возьмется защищать ту негодную женщину, — решительно заметил полковник, — и ей придется смириться с тем, что защищать ее станет какой-нибудь неопытный клерк, о котором никто никогда не слышал, или такой юрист, у которого уже давно подмочена репутация.

Рэтбоун открыл было рот, чтобы сообщить, кто станет защищать Зору фон Рюстов, но затем сообразил, в какое неудобное положение он поставит, по крайней мере, миссис Ког и, очевидно, супругов Лейси. Сознательно смущать кого-то было бы самым ужасающим нарушением приличий и хороших манер — тем более когда все эти люди дают торжественный обед в его честь. Они бы не поняли мотивов подобного поведения.

Вместо этого адвокат сказал, тщательно контролируя интонацию и выражение лица:

— Но неадекватная, слабая защита была бы недостойна английской юриспруденции и в конечном счете самой принцессы Гизелы.

Ког тут же накинулся на него, негодующе тряся бакенбардами:

— Черт меня побери, сэр, если я понимаю, что вы имеете в виду! Все это звучит мудрено для меня. Пожалуйста, будьте добры, объясните.

— Разумеется, — с готовностью согласился Рэтбоун. Что-то в Коге ему не очень нравилось, и он ухватился за возможность аргументировать свою точку зрения. — Суть закона — в презумпции невиновности и беспристрастном выслушивании всех свидетельских показаний. Закон не делает различия между людьми из-за их возраста, религиозной принадлежности, общественного положения, политических убеждений, расы или цвета кожи. Ко всем отношение одинаковое, независимо от того, кем являются участники процесса.

Мистер Лейси что-то прошелестел в ответ — пожалуй, что-то одобрительное, — а полковник, стиснув челюсти, издал ворчание.

— А с другой стороны, — добавил Оливер, — не предоставить графине фон Рюстов самую лучшую защиту означало бы неадекватное отношение к ее высказыванию. Находясь на месте принцессы Гизелы, вы согласились бы с мнением, что процесс вами выигран только из-за некомпетентности адвоката противника?