Смертная чаша весов

— Вы знали, леди Уэллборо, где в это время находилась принцесса?

— Да. Она была в Венеции.

— Она знала, что о ней говорят?

Эмма порозовела.

— Да… я… я написала ей и все рассказала. Я считала, что Гизела должна это знать. — Она прикусила губу. — Мне трудно было это сделать. Я целый час писала это письмо, но не могла позволить, чтобы об этом продолжали говорить и никто не собирался опровергнуть эту клевету. Я могла бы вступиться за нее и все опровергнуть, но я не могла потребовать расследования. — Говоря это, леди Уэллборо смотрела на Харвестера, чуть сдвинув брови.

Рэтбоуну показалось, что для нее очень важно, чтобы адвокат поверил в то, что она только что сказала, и ему вдруг показалось, что, возможно, он подготовил ее и теперь она хочет убедиться, что все сделано как нужно. Но это ничего не давало Оливеру. Он не смог бы использовать эти показания, чтобы помочь Зоре.

— Вы дали принцессе возможность защитить себя, обратившись к закону, — заключил адвокат Гизелы. — Что она сейчас и делает. Вы получили ответ на свое письмо?

— Да, получила.

Галерка одобряюще откликнулась легким шумом. Кто-то из присяжных кивнул.

Харвестер извлек бледно-голубой листок бумаги и передал его судебному приставу.

— Ваша честь, могу я передать суду это письмо как вещественное доказательство, когда свидетельница подтвердит его подлинность?

— Да, можете, — согласился судья.

Леди Уэллборо удостоверила подлинность письма, полученного ею от принцессы Гизелы, и, хриплым от волнения голосом назвав его дату и обратный адрес в Венеции, стала читать его вслух. Ей достаточно было одного взгляда на вдову принца Фридриха, чтобы удостовериться в ее согласии.

— «Моя дорогая Эмма! — Голос свидетельницы звучал неуверенно. — Нет слов, чтобы передать вам, как ваше письмо потрясло и огорчило меня. Я с трудом смогла взять перо в руки, чтобы написать вам более или менее вразумительный ответ».

Леди остановилась и, не отрывая глаз от письма, откашлялась, после чего продолжила чтение:

— «Прежде всего я хочу поблагодарить вас за то, что вы, мой истинный друг, сообщили мне эту ужасную новость. Мне даже трудно что-либо сказать по этому поводу. Иногда жестокость жизни переходит все границы возможного. Я думала, что после смерти моего дорогого Фридриха мне не на что надеяться и нечего бояться. Это был конец всему, что делало меня счастливой и было мне дорого. Я искренне верила, что ни один удар судьбы уже не причинит мне боли. Как я ошибалась! Не могу описать вам, как это ранило меня. Мне трудно представить, что тот, у кого есть сердце и душа, мог подумать, что я способна покуситься на жизнь того, кто был любовью и смыслом всей моей жизни. Это причиняет мне невыносимую боль. Я вне себя от горя. Если она не снимет свое обвинение абсолютно и полностью и не признается, что была отравлена безумием, я вынуждена буду подать на нее в суд. Как я не хочу этого делать, знаю одна только я, но у меня нет выбора. Я не позволю, чтобы о Фридрихе говорили такое, и не прощу, если кто-то бросит тень на нашу любовь. К моему великому горю, я не смогла сберечь ему жизнь, но я спасу репутацию человека, которого любила и боготворила сильнее всего на свете. Я не позволю — да, не позволю, — чтобы мир думал, будто я предала его. Остаюсь вашим верным и многим вам обязанным другом. Гизела».

Леди Уэллборо положила письмо перед собой и посмотрела на адвоката. Лицо ее побелело, и она с трудом держала себя в руках. Но никто уже не смотрел на нее.

Глаза всех были обращены на принцессу, хотя можно было видеть лишь ее профиль. На галерее всхлипывали женщины. Среди присяжных тоже произошло волнение: кто-то тупо уставился перед собой непонимающим взглядом, а кто-то громко и сочувственно сморкался.

Харвестер откашлялся.

— Я полагаю, — начал он, — из услышанного мы можем заключить, что принцесса Гизела была чрезвычайно опечалена таким поворотом событий и это причинило ей горе и боль не меньшие, чем личная утрата.

Леди Эмма облегченно кивнула, соглашаясь с адвокатом.

Эшли снова предложил Рэтбоуну задать вопросы свидетельнице, но тот отказался.

Его отказ был встречен недовольным шумом на галерке. Глаза Оливера заметили движение на скамьях присяжных, и он поймал на себе недоумевающие взгляды. Однако адвокат Зоры ничего не мог поделать. В его положении, что бы он ни спросил у свидетельницы, это дало бы ей еще одну возможность повторить уже сказанное.

Судья объявил перерыв до второй половины дня. Рэтбоун молча, минуя Харвестера, направился в комнату адвокатов, где был намерен поговорить с Зорой фон Рюстов наедине. Он торопливо увел ее из зала под негодующий ропот публики, которую в это время попросили очистить галерку.

— Гизела не убивала Фридриха, — сказал сэр Оливер, как только закрыл за собой дверь. — У меня нет доказательств, чтобы сделать ваше обвинение разумным, не говоря уже о том, чтобы сделать это правдой. Ради бога, снимите его! Признайтесь, что сделали это в состоянии эмоционального стресса, что вы ошиблись…

— Я не ошиблась, — перебила его графиня. Ее зеленые глаза были совершенно спокойны. — Я не откажусь от правды только потому, что она кому-то неприятна. И меня удивляет, что вы надеетесь меня уговорить. Неужели это и есть проявление той смелости, которая сделала вас знаменитым адвокатом?

— Бросок на амбразуру, может, и занесет ваше имя в анналы истории, — ядовито заметил Рэтбоун, — но на самом деле это нелепейший способ приносить себя в жертву, не выиграв битвы. На первый взгляд это романтично, но в реальности — это смерть, боль, изуродованные тела и горе вдов и матерей, потерявших сыновей. Когда наконец вы перестанете витать в облаках и увидите жизнь такой, какая она есть?

Оливер слышал, как его голос становится все громче, и он до боли сжал кулаки, не замечая, как помимо своей воли энергично размахивает правой рукой, словно рубит воздух.

— Вы слышали письмо, которое леди Уэллборо зачитала на суде? Видели лица присяжных? Для них Гизела — героиня, романтический идеал. Вы выдвинули против нее обвинение, которое не в силах доказать, и это превращает вас в злодейку. Что бы я ни сказал, это уже не сможет защитить вас. Если я пойду в контратаку, будет еще хуже.

Графиня, стоявшая неподвижно, была бледна, но плечи ее уверенно распрямились. Когда она заговорила, голос ее звучал глуховато и слегка дрожал:

— Вы слишком легко сдаетесь. Мы даже еще не начинали. Никто не будет принимать мало-мальски разумных решений, не выслушав обе стороны. И какими бы чувствительными ни были присяжные, они обязаны дождаться и выслушать нас тоже. Не для того ли существуют законы, чтобы в любом судебном деле выслушать доводы обеих сторон?

— У вас не судебное дело! — раскричался Рэтбоун, теряя контроль над собой. Это было недостойной выходкой и ничего не дало — он не должен был терять голову. — У вас нет судебного дела, — повторил он уже более спокойным тоном. — Лучший выход для нас — это представить доказательства того, что Фридрих был кем-то убит, но мы не можем утверждать, что это сделала Гизела! Вам придется, рано или поздно, отозвать свое обвинение и принести извинения, или же вы понесете наказание по закону, и оно может быть суровым. Пострадает ваша репутация…

— Репутация! — Фон Рюстов отрывисто засмеялась. — Разве я ее уже не потеряла, сэр Оливер? Все, чем я сейчас владею, — это совсем небольшая сумма денег, завещанных мне моей семьей. Если принцесса захочет отнять их у меня — что ж, милости просим. Но ей не отнять моей чести, ума и убеждений.

Ее защитник, открывший было рот, чтобы возразить, вдруг понял очевидную бесполезность этого. Фон Рюстов не будет слушать его. Возможно, она никогда не слушала, что он ей говорил.

— В таком случае… — попытался было он подобрать еще какой-нибудь аргумент, но тут же снова понял, что и это бесполезно.

— Да? — спросила графиня.

Оливер хотел было посоветовать ей держаться поскромнее, но решил, что и этот его совет будет отвергнут. Держаться скромно — это совсем не в характере фон Рюстов.


Первым свидетелем после перерыва должен был выступить Флорент Барберини. Рэтбоун с любопытством ждал его появления. Это был действительно удивительно красивый мужчина, однако обладающий скорее латиноамериканской красотой. Оливер даже показалось, что в нем есть что-то от героев мелодрам, и он сразу почувствовал к нему антипатию.

— Мистер Барберини, были ли вы в поместье лорда Уэллборо в то время, когда умер принц Фридрих? — начал допрос Харвестер; он предпочел английскую форму обращения, а не немецкую или итальянскую.

— Да, я был там, — ответил Флорент.

— После этого вы какое-то время оставались в Англии?

— Нет, я вернулся в Венецию, чтобы присутствовать на поминальной молитве. В Англию я приехал лишь полгода спустя.

— Вы были преданы принцу Фридриху?

— Я венецианец. Венеция — мой дом, — поправил адвоката свидетель.

Эшли воспринял это с привычной невозмутимостью.

— Но потом вы все же вернулись в Англию?

— Да.

— Зачем же? Ведь ваш дом — Венеция?

— Потому что узнал, что графиня фон Рюстов обвинила принцессу Гизелу в убийстве. Я хотел удостовериться, правда ли это, и если правда, то собирался убедить графиню немедленно отозвать свое обвинение.

— Понимаю. — Харвестер заложил руки за спину. — Когда вы приехали в Лондон, что вы здесь узнали?

Флорент опустил глаза и нахмурился. Он, очевидно, ожидал такого вопроса, и тем не менее тот был ему неприятен.

— Я узнал, что графиня фон Рюстов совершенно открыто выдвинула обвинение, о котором я уже слышал.

— Вы услышали это один раз? — Эшли сделал несколько шагов к свидетелю, словно хотел взглянуть на него получше и как бы с другой стороны. — Или несколько? Вы слышали собственными ушами, как графиня это говорила, или вам об этом рассказывали?

— Я сам слышал, как она это сказала, — признался Флорент и поднял на адвоката широко открытые темные глаза. — Но никто не верил в это.

— Откуда вам это известно, мистер Барберини? — Харвестер удивленно вскинул брови.

— Так утверждали все, с кем мне довелось разговаривать.

— И вы уверены в том, что они говорили правду? — В голосе адвоката звучало недоверие, однако он был предельно вежлив. — Вам могли сказать это в общественном месте, где обычно воспитанные люди весьма сдержанны. Но вы не знаете, что они говорят дома. Полагаете, их не одолевают сомнения?

— Я могу сказать только то, что слышал сам, — ответил свидетель.

Рэтбоун встал.

— Да, да, — вмешался судья, прежде чем Оливер успел заявить протест. — Мистер Харвестер, это риторические вопросы, а суд — не то место, где их задают. Вы противоречите самому себе и прекрасно это понимаете. Мистер Барберини не может знать, что думают другие. Он знает только то, что слышал лично, а также то, что все, с кем он общался, не верят в справедливость этого обвинения. Если вы хотите, чтобы мы поверили, что про себя кто-то думает иначе, тогда скажите нам это.

— Ваша честь, именно это я и собирался сделать. — Адвокат Гизелы ничуть не смутился. Оливер тоже не смущался бы, будь он на его месте. На руках у его коллеги имелись все козыри, и он знал это.

Харвестер между тем с улыбкой обратился к Флоренту:

— Мистер Барберини, насколько могут повредить принцессе Гизеле эти слухи? О нервном потрясении мы сейчас говорить не будем.

Свидетель помедлил с ответом, и адвокату пришлось поторопить его:

— Мистер Барберини?

Флорент поднял голову.

— Когда я вернулся в Венецию, там уже об этом говорили… — Он умолк, не закончив фразу.

— В Венеции тоже никто не поверил в справедливость этих слухов, мистер Барберини? — мягко спросил адвокат.

Свидетель снова заколебался. Судья повернулся в его сторону.

— Вы должны отвечать на вопросы, сэр, и говорить все, что знаете. Но не следует — да, да, не следует! — делать какие-либо предположения.

— Нет, — ответил Флорент так тихо, что присяжные, чтобы расслышать, вытянули шеи и напрягли слух. На галерке воцарилась тишина.

— Простите, что вы сказали? — переспросил Харвестер.

— Нет, — повторил Барберини. — В Венеции были такие, кто мог поверить в это обвинение или же сомневался, но их было немного, человека два или три. В каждом городе кто-то верит, кто-то сомневается. Принцесса жила в Венеции много лет. Разумеется, у нее, как у первой леди, были друзья, но были и враги. Я не думаю, чтобы кто-то искренне верил слухам, но все так или иначе повторяли их и этим вредили ей.

— Вредили, мистер Барберини? — громко переспросил Эшли.

— Это все было так неприятно…