Смертная чаша весов

Прошло больше недели, когда сыщик вновь встретился с Флорентом Барберини. Это произошло в антракте спектакля, в котором он почти ничего не понимал, потому что актеры играли на итальянском. Уильям извинился и вышел из дверей на площадку подъезда, где стал смотреть, как по каналу снуют туда и обратно лодки и гондолы. Ему нужно было собраться с мыслями, чтобы получше обдумать все, касающееся его миссии и чувств к Эвелине.

Говоря откровенно, детектив не думал, что полюбил ее. Он даже не мог сказать с определенностью, что теперь знает эту женщину. Но ему очень нравилось то возбуждение, которое он испытывал в ее обществе, когда у него учащался пульс и появлялось изумительное чувство остроты удовольствия от окружающего. Его радовало все: еда и хорошая музыка, остроумие и изящество беседы, которую они вели, и зависть, которую он улавливал во взглядах глядящих на него мужчин.

Монк также все время ощущал присутствие на заднем плане огромной, странной, неуклюжей фигуры Клауса. И, может быть, рискованность ситуации и необходимость соблюдать приличия еще больше обостряли удовольствие. Иногда детектив даже чувствовал приближение опасности. Клаус был могущественным человеком, и было нечто в его лице, особенно когда он пребывал в спокойствии, что убеждало: как враг он коварен и жесток.

Но Уильям никогда не был трусом.

— Вам, кажется, понравилась Венеция, — сказал Флорент откуда-то из мрака, лишь слабо иногда освещаемого светом факелов.

Сыщик, поглощенный раздумьями, ночными сценами и звуками, не заметил, как тот подошел.

— Да, — ответил он, вздрогнув от неожиданности, и невольно улыбнулся. — Такого другого города в мире больше нет.

Барберини ничего не ответил.

На Монка повеяло ощущением печали. Он взглянул на смуглое лицо Флорента и увидел не только легко возбудимую чувственность, что так пленяла женщин, характерные залысины и прекрасные глаза, но и одиночество человека, разыгрывающего роль легкомысленного дилетанта, чей ум, однако, болезненно воспринимал разрушение родной культуры и медленное умирание этого пронзительной красоты города. Упадок и гниение уже поразили плоть Венеции, ее сердце. Барберини мог по разным причинам последовать за Фридрихом в изгнание, но он был больше итальянцем, чем немцем, и за его беспечными повадками скрывались потаенные глубины души, которые Монк раньше из-за предубеждения предпочитал не замечать.

Сыщик спросил себя, не сражается ли и Флорент, на свой манер, за независимость Венеции и какую роль в этой борьбе могла играть жизнь или смерть Фридриха? В последние несколько дней детективу не раз приходилось слышать перешептывания и шутки насчет объединения Италии — о том, что под одной короной соединятся разные города-государства, блестящие республики и герцогства, известные с эпохи Возрождения. Возможно, это правда? Каким же непонятливым, каким закрытым для посторонних влияний можно быть, живя под могущественным покровом Британской империи, в своем островном мире, и забыв, что здесь, на континенте, могут меняться границы, кипеть национальные движения, возгораться революции и существовать иноземные владычества… Британия жила в безопасности почти восемьсот лет, и, как следствие, у ее подданных возникало это ни на что не похожее высокомерие, а вместе с ним и отсутствие воображения.

Монк приехал в Венецию на средства Зоры. Уже давно он делал все, что мог, в ее интересах, или, по крайней мере, в интересах ее страны. Очевидно, она выступила с абсурдным обвинением, желая разоблачить тайну убийства Фридриха и пробудить у своих сограждан хоть какое-то чувство долга, прежде чем будет слишком поздно.

— Мне очень легко влюбиться в Венецию, — сказал Уильям вслух, — но это любовь гедониста, эгоистическая любовь. Мне нечего дать Венеции.

Флорент обернулся и удивленно взглянул на него, вздернув темные брови. В свете факелов было видно, как губы у него дрогнули в усмешке.

— И почти никому другому, — ответил он тихо. — Вы думаете, кого-нибудь из присутствующих романтиков и будущих князей Европы заботит хоть что-нибудь, за исключением их собственных запутанных судеб?

— А вы хорошо знали Фридриха?

— Да. А почему вы спросили?

Вдалеке, на воде, кто-то пел. Звук песни эхом отражался от высоких стен.

— Он бы вернулся, если б Рольф или кто-нибудь еще попросил его об этом? Например, его мать? — спросил детектив.

— Нет, если б это означало разлуку с Гизелой.

Барберини перегнулся через каменный парапет и устремил взгляд в темноту.

— И так бы оно и случилось, — добавил он. — Я не знаю причины, но герцогиня никогда бы не позволила Гизеле вернуться. Ее ненависть была непреодолима.

— А мне казалось, она что угодно сделает ради интересов короны…

— И я так думал. Она вообще-то замечательная женщина.

— А что вы скажете насчет герцога? Он бы позволил Гизеле вернуться, если иначе нельзя было бы уговорить Фридриха?

— И воспротивиться тем самым Ульрике? — В голосе Флорента послышался смех, что и было ответом на вопрос. — Герцог умирает, и в силе сейчас герцогиня. Да, возможно, и всегда так было.

— А что вы скажете о Вальдо, новом кронпринце? — гнул свою линию Монк. — Он не мог желать возвращения Фридриха?

— Нет, но если вы полагаете, что он убил его, то это, мне кажется, весьма сомнительно. Я думаю, Вальдо никогда не стремился стать герцогом и весьма неохотно занял место брата, потому что больше было некому. И он не притворялся. Я его знал.

— Но он бы не возглавил войну за независимость.

— Он считает, что это неизбежно повлечет за собой гражданскую войну, а герцогство все равно рано или поздно будет проглочено объединенной Германией, — объяснил Флорент.

— И он прав? — Уильям обернулся и внимательно взглянул на него.

По каналу мимо них проплыла барка с музыкой и развевающимися вымпелами. Горящий факел отбрасывал блики на темную воду. Поднявшаяся волна плеснула на ступени площадки, шелестя, словно наступающий прилив.

— Наверное, — ответил Барберини.

— Но вы же сами хотите, чтобы Венеция отвоевала свою независимость!

— У Австрии — но не у Италии, — улыбнулся Флорент.

Кто-то что-то крикнул над водой, и ему ответило эхо. А потом — еще и женский голос.

— Вальдо — реалист, — продолжал собеседник Уильяма, — а Фридрих всегда был романтиком. Но это и так, видимо, понятно.

— Вы полагаете, что борьба за независимость обречена на неудачу?


— Я, в сущности, имел в виду Гизелу. Фридрих всегда пренебрегал долгом в угоду сердцу, когда дело касалось ее. Вся их любовь была такой романтически возвышенной: «Все во имя любви, и пусть мир погибнет». — Голос Барберини стал тихим и серьезным. — Но я уверен, что можно любить человечество и при этом сохранить любовь к какому-то одному человеку.

— Фридрих умел, — так же тихо ответил Монк и сразу же подумал, что его слова скорее содержат в себе вопрос, нежели утверждение.

— Умел ли? — задумчиво проговорил Флорент. — Но Фридрих мертв — и, возможно, убит.

— Из-за своей любви к Гизеле?

— Не знаю. — Барберини опять устремил взгляд на воды. Лицо его в свете факела казалось драматически выразительным из-за игры света и тени. — Если б он не отрекся от престола и остался в стране, он бы возглавил эту борьбу, несомненно. И тогда не надо было бы устраивать заговоры, чтобы вернуть его на родину. И герцогине не надо было бы ставить разные условия насчет невозвращения его жены, развода и возможности нового брака.

— Но вы же сказали, что он ни за что бы этого не сделал?

— Да, ни за что, даже ради спасения своей страны, — ровно ответил Флорент, словно стараясь изо всех сил сохранить объективность, хотя в его тоне все равно прозвучало осуждение, и, поглядев на него, Монк заметил, что он сердит.

— Это был бы очень романтический поступок, — заметил сыщик, — и с политической точки зрения, и с личной.

— И продиктованный боязнью одиночества, — добавил его собеседник, — а Фридрих был неприспособлен к одиночеству.

Уильям несколько минут обдумывал это замечание, прислушиваясь к смеху и разговорам у них за спиной. Группа людей вышла из театра и подозвала гондольера. Снова раздался плеск волн на ступеньках.

— А каковы чувства Зоры? — спросил детектив, когда они с Флорентом повернулись лицом к театру. — За что она? За независимость или объединение? Может быть, ее обвинение против Гизелы продиктовано политическими причинами?

Барберини помедлил с ответом, а потом сказал задумчиво:

— Но каким же образом? И чего она может добиться этим сейчас? Разве только она предполагает разоблачить кого-то, кто прячется за спиной Гизелы… Мне это не кажется правдоподобным. У Гизелы не было никаких связей на родине.

— Я хотел сказать, что если Зора знала об убийстве Фридриха, и не обязательно Гизелой, она все равно могла обвинить ее, чтобы придать делу как можно более громкую огласку, — пояснил Монк.

Флорент пристально посмотрел на него.

— Это возможно, — ответил он очень тихо, словно обдумывая это предложение. — Это мне в голову не приходило, но Зора могла бы так поступить, особенно если она подразумевала Клауса.

— А Клаус способен был убить Фридриха?

— О, конечно, если б он решил, что это единственная возможность не дать ему вернуться и начать борьбу за независимость, которую мы обязательно, рано или поздно, проиграли бы.

— Значит, Клаус — сторонник Вальдо?

— Клаус — сторонник самого себя, — улыбнулся Флорент. — У него на границах очень большие владения, которые были бы утрачены, если б страна была оккупирована.

Монк ничего не ответил на это. Темные воды опять плеснули на мрамор позади него, а из театра вновь донесся смех.





* * *


Стояли теплые и мягкие осенние дни, и Уильям повсюду следовал за Эвелиной, потому что ему это очень пришлось по вкусу. Ее общество было восхитительно, и каждая встреча с ней заставляла сыщика приятно волноваться. А еще оно было очень лестно, потому что фон Зейдлиц явно находила его интересным человеком, совсем непохожим на окружающих ее мужчин. Она задавала ему испытующие вопросы о нем самом, а также о Лондоне и о темной стороне жизни этого города, с которой он был так хорошо знаком. Детектив рассказывал — достаточно, чтобы разбудить любопытство женщины, но так, чтобы ни в коем случае ей не наскучить. Картины бедности отвратили бы ее от бесед с ним — однажды он упомянул о трущобах и увидел, как она сразу замкнулась. Рассказ его требовал в ответ сочувствие и даже, может быть, разбудил бы чувство вины, а Эвелина не хотела, чтобы такие ощущения портили ей радость жизни.

Она была женой Клауса, и Уильям воспользовался возможностью задать ей немало вопросов. В интересах правды ему требовалось как можно больше знать о ее муже и о его общении с Вальдо или другими влиятельными немецкими лицами.

Монк встречался с Эвелиной на обедах, в театрах и на великолепном балу, который давал один испанский аристократ-изгнанник. Детектив танцевал, пока голова у него не пошла кругом, и на следующий день проспал до полудня. А теперь он тихо плыл ленивым, плавно переходящим в вечер днем по спокойным водам, рассеянно прислушиваясь к звуку волн, плещущихся о стены домов. Лежа на спине, он видел ускользающий край неба, изящные башни и фасады дворцов и каменные кружева на голубом фоне и держал Эвелину в объятиях.

Сыщик видел Дворец дожей и мост Вздохов, ведущий в тюремные подвалы, откуда мало кто выходил. Он думал о возвращении к зиме, в Лондон, в свои маленькие комнаты… По всем меркам, они были вполне приятными — теплыми, чистыми и удобно обставленными. Хозяйка дома являлась хорошей поварихой, и Уильям как будто бы нравился ей, хотя она и не совсем одобряла род его занятий. Но это была не Венеция. И расследование трагедии, явившейся следствием преступления, совсем не согласовывалось со смехом и танцами и бесконечной обворожительной болтовней красивых женщин.

А потом, когда детектив поднимался по лестнице, в мыслях у него вдруг вспыхнуло воспоминание — это была одна из тех вспышек, которые посещали его время от времени, и тогда появлялось беспричинное ощущение дежавю. Он находился уже не в Венеции, а в большом лондонском доме. Смех и голоса принадлежали англичанам, и среди них присутствовал некто, кого Уильям знал очень хорошо. Этот человек стоял внизу лестницы у столбика перил — человек, которому он был бесконечно благодарен. У него на душе стало тепло от приятного чувства уверенности, что эта дружба безусловна и не требует постоянных усилий для ее поддержания.

Воспоминание было таким острым, что Монк обернулся и посмотрел вниз, ожидая увидеть… но тут образ того человека расплылся. Сыщик не успел разглядеть его лица. Осталось только ощущение доверия к этому мужчине.

Вместо него Уильям увидел огромную, довольно расхлябанную фигуру Клауса фон Зейдлица. Его лицо освещалось ярким светом сотен свечей в канделябрах, и этот искусственный свет особенно подчеркивал, что нос у этого человека когда-то был сломан. За Клаусом шла толпа, разговаривавшая на немецком, итальянском и французском языках. Английская речь уже не звучала.

Монк знал, кто этот человек, лица которого он не успел разглядеть. Это был его наставник и друг, которого обманом разорили, лишили доброго имени и даже свободы. Что именно случилось, детектив припомнить не мог — он помнил только тяжкое бремя трагедии и обжигающее чувство собственной беспомощности. Из-за этой несправедливости Уильям оставил финансы и стал работать в полиции.

Интересно, удавалось ли ему банковское дело? Если б он остался в той сфере, то, возможно, уже был бы богат и имел возможность жить вот такой жизнью, как сейчас в Венеции, вместо того чтобы тратить деньги Зоры, занимаясь ее делом…

И почему он чувствовал такую захватывающую благодарность человеку, который учил его заниматься финансами? Почему в тот момент, когда он обернулся на лестнице, у него появилась неопровержимая уверенность, что ему доверяли и что между ним и тем мужчиной существовала нерушимая связь? Это было гораздо больше, чем обычное знакомство. В их отношениях имелось нечто особенное, индивидуальное.

А теперь эта дружба утрачена. Он никак не мог вспомнить, почему; осталось только ощущение долга. Но неужели его долг был настолько велик? И что это за долг? Деньги, дружеское участие, доверие? И заслуживал ли он сам такой доброты?

Эвелина заговорила. Она рассказывала о каком-то эпизоде из истории Венеции, о доже, который очень колоритным путем возвысился над всеми своими врагами, потерпевшими крах.

Уильям промямлил что-то, давая понять, что слушает с интересом. Дама засмеялась, понимая, что он слушает, но не слышит.