Сердце мастера

Коллекция Люпена была неожиданно современной: на кирпичных, выкрашенных в парафиново-белый цвет стенах, висели геометрические сериграфии и урбанистичные коллажи. В небольшом алькове, расположенном в самой дальней части салона, расположились разнокалиберные абстрактные скульптуры.

В тот момент, когда она принялась разглядывать серию лакированных матрешек, изображавших грустного голого мужчину с прижатыми к голове заячьими ушами, Люпен появился из-за перегородки с двумя чашками дымящегося кофе и вазочкой аппетитных «оранжет»[28].

Он оказался довольно забавным собеседником: за обманчивой внешностью провинциального пьяницы скрывался человек оригинального мышления. После продолжительной беседы о тенденциях в современном искусстве и о нелегких буднях галериста, Оливия пообещала Люпену подготовить статью и опубликовать ее на известном культурном веб-портале, в редакции которого она стажировалась прошлым летом, а потом рассказала ему о своей курсовой работе.

Услышав имя Монтравеля, Люпен удивился.

– Давненько никто ко мне не обращался по этому поводу… После смерти Доры Валери интерес к фигуре Монтравеля среди широкой публики поугас. Кому сейчас интересна классическая скульптура и обнаженные женские образы? Сегодня в моде совсем другое… – он обвел красноречивым взглядом инкрустированные стразами черепа и золоченые фаллосы. – Но, понимаете, у каждого времени – свои герои. Эпоха старых мастеров безвозвратно прошла. Творения Монтравеля сегодня можно продать лишь знатокам на больших аукционах. А обывателю такое искусство давно неинтересно…

– Но в вашем личном собрании ведь наверняка остались какие-то архивы, наброски…

– Да, кое-что осталось. Но лишь незначительные экспонаты, вроде его пейзажей, рабочих тетрадей, которых было великое множество, каких-то статуэток. От всего остального моя семья, увы, давно уже избавилась! Нам принадлежит резиденция неподалеку отсюда – восхитительное, скажу я вам, место… Но очень дорогое в содержании.

– Да, понимаю, – сочувственно вздохнула Оливия. – А какая-нибудь личная переписка сохранилась?

Люпен потер мочку крупного уха, из которого торчали пучки седых волос.

– Что-то не припомню. После смерти Доры мы вызывали оценщика из TEJEAN. Тот составил опись всего, что представляло художественную ценность и могло быть выставлено на торгах. А мелочовку мы отдали в парижскую галерею Монтравеля и в его дом-музей в Кольюре. Спросите у них…

Распрощавшись с Люпеном, Оливия покинула художественный салон и отправилась в порт. У нее еще была пара часов до обратного поезда, и ей хотелось прогуляться по набережной, изображенной на десятках полотен Моне и Сислея, а заодно и пообедать. Сквозь слоистые, как стекловата, тучи проглядывало трепетное солнце, но и этих по-зимнему слабых лучей было достаточно, чтобы блеклая пастель окружающего пейзажа превратилась в сочную акварель.

Несмотря на дождливую погоду, под полосатыми тентами палаток шла оголтелая торговля «блошиным товаром». Продавали все – от бессмысленных латунных безделушек и бросовой бижутерии до пластмассовых китайских очков и невесть как попавших в эти края шляп-сомбреро.

Вырвавшись из галдящей толпы, Оливия устроилась под навесом какого-то ресторана с большими газовыми обогревателями. Официант принес ей плед, меню, а заодно несколько «amuse-bouche»[29] с сардинами и бокал местного вина.

На темных слюдяных волнах покачивались яхты и рыбацкие суденышки, вспарывая обелисками мачт камуфляжную ткань неба.

Вдруг откуда-то из-за угла послышался знакомый мотив, и вслед за первыми аккордами над набережной полетел голос Ива Монтана.

Покачивая головой в такт мелодии, Оливия размышляла: что ж, Люпен, похоже, прав… поиски дневников нужно продолжать в Париже! Зайти в галерею Монтравеля и переговорить с ее куратором. В многочисленных биографических статьях, посвященных скульптору и его музе, упоминалось, что этот господин был хорошо знаком с Дорой. В конце концов, большинство сложных проблем решается при помощи простых решений. Вдруг ей повезет и «письмовник» окажется там…





XIX

Петанк




– Месье Фуко на месте нет, – дама за информационной стойкой взглянула на нее равнодушно.

– Да, но мы договаривались о встрече, – Оливия протянула ей свой телефон с перепиской, которую она вела на прошлой неделе с Филиппом Фуко – куратором художественной галереи Монтравеля, расположенной неподалеку от Люксембургского сада.

– У него сегодня сдвинулись все встречи, – та пролистала толстый ежедневник, большинство страниц которого оказались незаполненными.

– Я подожду, – решительно отреагировала Оливия, которой стало ясно, что никаких важных встреч у куратора совершенно пустой галереи скорее всего нет. – Дайте мне, пожалуйста, аудиогид, я пока осмотрю экспозицию…

Дама пожала плечами и выдала ей аппарат, активировав на нем какие-то кнопки.

– Первый этаж – скульптура, второй – рисунок и живопись, – индифферентно произнесла она, доставая из сумки губную помаду.

Поблагодарив, Оливия вошла в первую дверь.

Пространство было небольшим, но хорошо спланированным: на невысоких постаментах по центру зала стояли бронзовые копии известных работ Монтравеля, а на продольных полках за стеклами красовались статуэтки.

В углу зала находилась винтовая лестница с указателем «Продолжение экспозиции». Этаж, посвященный живописи, заинтересовал Оливию гораздо больше. В аккуратных деревянных рамках висели эскизы, пейзажи, а также портреты, на большинстве из которых была изображена Дора. В углу одного из рисунков присутствовала подпись с монограммой: «Щедра Багряного берега[30] флора: алая роза, олеандр и Дора». Этот этюд-посвящение вновь невольно навел Оливию на мысли о драматичном красном цветке, который упоминался в письмах Доры несколько раз…

– Господин Фуко только что позвонил, – раздался бесцветный голос дамы-администратора откуда-то снизу. – Он освободился и планирует пообедать в Люксембургском саду! Найти его легко: в хорошую погоду он всегда проводит время на площадке для петанка.



В саду оказалось многолюдно. Скамейки были облеплены студентами, которые, переговариваясь и хохоча, жевали свои безразмерные бутерброды. По широким аллеям носились малыши с поролоновыми мячами, пока их няни эмоционально перемалывали в сторонке последние сплетни. По кольцевой дорожке уверенным синхронным аллюром бегала группа атлетичных красавцев в спортивной форме с надписью «Pompiers de Paris»[31], а на прямоугольной площадке, покрытой мелким гравием и песком, кипела нешуточная борьба: четверо мужчин, сбросив пиджаки и куртки, по очереди швыряли блестящие стальные шары в одном и том же направлении.

– Эй, Ришар, ты оторвал ногу, это не по правилам! – возмущался игрок анемичного вида, испепеляя взглядом полноватого, но подвижного Ришара.

– Успокойся, Клод, уж я-то знаю, как играть! Достань-ка лучше рулетку да измерь, кто положил шар ближе к кошонету, – невозмутимо отвечал Ришар.

Сделав то, о чем его просили, Клод озабоченно почесал затылок.

– Ладно, пусть теперь бросает Филипп! Разница в его пользу.


Оливия тут же выхватила взглядом фигуру Филиппа Фуко – в том, что этот господин в запылившихся кожаных туфлях, вельветовых штанах и кремовой рубашке с запонками и был куратором галереи Монтравеля, у нее не возникло сомнений. Если остальные выглядели как скромные пенсионеры, коротающие дни за любимой игрой, то элегантный Фуко смахивал на зажиточного буржуа, удравшего от надоедливой жены в парадной амуниции под предлогом очень важного дела.

Не решаясь прерывать напряженную игру, Оливия присела на один из металлических стульчиков, стоявших в качестве трибуны для зрителей за низкой оградкой. Через несколько минут партия была закончена: судя по восторженным возгласам, победа досталась команде Фуко. Тот распрощался с компаньонами и направился к выходу с поля.

Дав ему накинуть пиджак, Оливия приблизилась.

– Добрый день, месье Фуко… Я ведь не ошиблась?

Мужчина перевел на нее недоумевающий взгляд.

– Меня зовут Оливия Илиади, мы договаривались о встрече.

Фуко хлопнул себя по лбу узкой ладонью:

– Боже мой, приношу свои извинения, мадмуазель… Никак не слажу с этими электронными календарями. С бумагой было как-то проще, но настали такие времена… весь мир сейчас оцифровывается. Я собирался пообедать, может, составите мне компанию? Заодно и поговорим…

Оливия кивнула и они направились к небольшому оливково-зеленому павильону, расположенному неподалеку от площадки для петанка.

Заказав еду, приступили к беседе. После победы Фуко пребывал в благостном настроении и бросал на Оливию заинтересованные взгляды. Он был словоохотлив, и Оливии не пришлось использовать никаких специальных приемов, чтобы вытянуть из него информацию.

– Да-да, все верно, большая часть коллекции после смерти Доры Валери была продана Люпенами! То, что вы видели в галерее, – сущие крохи… Часть этих экспонатов Дора передала нам сама, часть досталась от ее наследников.

– Скажите, а писем или каких-то других личных свидетельств у вас нет?

– Вся переписка Монтравеля, представлявшая интерес, хранится в его доме-музее в Кольюре. А у нас, в основном, предметы искусства.

– Понятно… Я читала в одной из монографий, что Дора вела дневник. Вы же близко ее знали и поддерживали дружеские отношения?

– Что-то не припомню, чтобы она мне об этом рассказывала. Дора Валери была очень разносторонней женщиной с массой увлечений. Она занималась коллекционированием, сочиняла стихи, замечательно пела – даже выступала во время оккупации с концертами в маленьких парижских забегаловках и кабаре…

– …перед немецкими офицерами?

– Что вы, – Фуко вмиг посерьезнел. – У коллаборационистов были свои места – роскошные рестораны на Елисейских Полях и бульваре Сен-Жермен. А на Монмартре и на Монпарнасе работали «народные» бистро, где давали обеды-спектакли для борцов Сопротивления и простых обывателей.

– Такая невероятная судьба… Неужели она не оставила никаких мемуаров?

– Мне о них доподлинно неизвестно. В наших запасниках хранится какая-то вторичная корреспонденция на русском языке, но, согласно оценке экспертов, она не представляет никакого интереса. Дневниками это не назовешь. Так, обрывочный поток сознания – всего несколько страниц. Я, правда, сам не имел возможности с ними ознакомиться, русским не владею.

Непроизвольно понизив голос, чтобы не вспугнуть внезапную удачу, Оливия спросила:

– Скажите, а на эти записи можно взглянуть?

– Они не являются частью постоянной экспозиции. Но, коль уж я перед вами провинился, забыв о назначенной встрече, так и быть, пойду на уступку, – он взглянул на часы. – У меня есть еще немного свободного времени до приезда большой группы из Руана, так что, если хотите, я вам их покажу. Регламентом это не возбраняется.

Через десять минут они уже сидели в кабинете Фуко, где царил безупречный порядок. Куратор приспустил плотные римские шторы и принес откуда-то коробку со сложным шестизначным номером и несколькими архивными печатями. Перебрав папки, он достал самую тонкую и раскрыл ее перед Оливией.

– Вот то, о чем я вам говорил! Прочтите, у вас есть пятнадцать минут. А я пока займусь электронным календарем, попробую синхронизировать его со своим телефоном. Он, черт его дери, мне все карты спутал, – Фуко тягостно вздохнул и включил компьютер.

Но Оливия куратора уже не слушала, распуская строчка за строчкой полотно знакомой истории – перед ее глазами оживали новые эпизоды из жизни Доры.

Эти письма были адресованы не Якову. Дора посылала их из оккупированного Парижа какой-то Ольге – возможно, той самой подруге, которую она навещала в Перпиньяне.



«Ты не представляешь, Оленька, как изменился город за это время. Местами его просто невозможно узнать. На площади Согласия установлены указатели на немецком, повсюду мельтешат мальчишки, продающие немецкие газеты. В кафе на Елисейских Полях теперь могут позволить себе сидеть лишь офицеры вермахта, которым еда отпускается без карточек. Все остальные стоят в безумных очередях, чтобы получить по талонам хотя бы немного хлеба.

В метро спуститься я не решилась – там сплошные мундиры. С огромными предосторожностями добралась на перекладных от вокзала до Монмартра. На площади Пигаль стоял нацистский агитационный грузовик, откуда лился бравый «Хорст Вессель»[32]. Такси поблизости не оказалось: топлива в городе нет, все давно пересели на велосипеды.

Проторчав больше получаса на площади, я вдруг заметила забавный экипаж, состоящий из тощей лошади и крытого кургузого прицепа. На козлах сидел угрюмый кучер, который и довез меня на верх холма, попросив за это совсем немного денег. Я была ему невероятно благодарна: просто не знаю, как дотащила бы иначе свой чемодан до улицы Бон!

Мамы дома не оказалось, зато я застала отца. Как он постарел, Оленька, как осунулся… Таперы в синематографе давно уже не нужны, он устроился билетером. Для папы это чудовищное испытание: по нескольку раз в неделю там крутят немецкие киноленты, но парижане их бойкотируют, и залы заполнены оккупантами, которых он вынужден обслуживать!..

В квартире стоял невыносимый холод: «Бюро распределения» выделяет уголь лишь для обогрева офицерских квартир. К вечеру за мной заехал старый знакомый из молодежной лиги «Народного фронта», и мы отправились на Монпарнас.

Париж был погружен во тьму – фонари на улицах не горели, и мы передвигались по наитию…

На Монпарнасе царила совершенно иная атмосфера: на улице Гете были открыты абсолютно все театры. Возле ресторанчиков толпилась молодежь, распевая популярную песенку про туфельки на деревянных подметках, которые теперь, Оленька, носят все модницы: оказывается, нормальную обувь купить в городе невозможно.

Мы присели ненадолго в одном из заведений, где оказалось много знакомых лиц. Среди них был и баварец Удо Вебер, который меня тут же узнал и бросился расспрашивать о Монтравеле. Мы знакомы с ним уже много лет: еще с тех пор, когда он был никому не известным начинающим скульптором, стремившимся во всем подражать мастеру. Сейчас Вебер – состоявшийся творец, он широко известен в Германии. Говорят, он получает заказы от Министерства пропаганды рейха и самого Геббельса. Однако он продолжает торчать в Париже, боясь потерять связь с местным богемным миром, который постепенно от него отворачивается… Прав был Монтравель, говоря о беспринципности и бездушии этого баварца: своим творчеством Вебер популяризирует идею «расовой стерильности»… Ну, а я самим фактом моего существования ее опровергаю».

Оливия пробежала глазами оставшиеся рукописные листки и огорченно покачала головой: увлекательно, но к делу отношения не имеет…

Выходит, дневника с посланиями Якову в галерейном архиве нет. В ее списке потенциальных источников оставалось всего лишь одно имя: Луи Рошфор – ученик Монтравеля, живший одно время у него в доме и помогавший мастеру делать слепки с готовых работ для последующей их отливки в бронзе. Но сможет ли помочь этот теперь уже дряхлый и наверняка выживший из ума старик?