Семь ступеней в полной темноте

Те люди видели меня. Они не подходили близко, но и не пытались напасть.

Вернувшись домой, я, почтив память отца, сжег наш дом. Огонь, он очищает…. Пламя пылало до небес…. Люди пытались его тушить, но завидев меня, опускали руки. Я стоял рядом и смотрел, пока последний всполох пламени не погас под дождем.

А потом я отстроил дом заново, на том месте, где он стоит сейчас.

Прошел год, и жизнь вроде начала налаживаться. Но как-то утром пришел небольшой отряд с той стороны реки. Проехав через деревню, они направились ко мне. И я вышел на встречу, босой и без оружия. Как мой отец до этого. Во главе отряда стоял тот самый старик, которого я сразу узнал.

Он слез с коня и поклонился до земли. Попросив прощения за своих недостойных сынов, он спросил не я ли предал их тела земле. Тогда я показал ему то, что покажу сейчас тебе…

Кузнец развязал узел и размотал бинт на раненой руке. Подвинувшись к свету, он согнул ее в локте.

— Вот — тихо сказал он — смотри…

Сольвейг немного подалась вперед и пригляделась… множество зарубцевавшихся шрамов тянулись по его предплечью ровной чередой. Начинаясь от локтя, они тянулись через всю руку до самого запястья. Их было много, около двадцати, но он не дал сосчитать…

— Что это? — спросила она, уже зная наверняка.

— Это… моя ноша. Здесь все, кого я убил за свою короткую жизнь. И память хранит лица каждого из них. Они не были безобидны. Не были слабы. Не были трусливы. Они умирали с оружием в руках и твердо стоя на ногах.

Скомкав бинт Арон кинул его в огонь, дождался пока он прогорит и продолжил рассказ.

— Мы почтили память мертвых, осыпав головы пеплом и заключили мир, в знак которого он предложил мне свою дочь. Ту самую, которой я оставил шрам…

— И ты согласился?

— Я не мог отказаться. Отец пообещал ее убить на месте. Принести в жертву. Она стала залогом шаткого мира… Взамен я отдал серп, выкованный отцом. На память об этом дне. И они ушли…

— Что с ней стало? Она жила здесь?

— Да, но не долго. Я не обижал ее и не держал силой. Она просто ходила как тень… а через месяц повесилась.

— Умерла?

— Нет, я вернулся в тот день рано, и вытащил ее из петли.

— Ты… жил с ней?

— Она пыталась. Даже залезла однажды в мою постель… это был подвиг!

— И?

— А как ты думаешь? — Кузнец грустно усмехнулся. — Нет… тогда я не познал женщины… по факту. Сложно приласкать женщину, которая скрипит зубами от боли.

Кузнец замолчал.

— Что же стало потом?

— Потом, она стала жить там, в поселке. Люди с опаской, но приняли ее в свой круг. Теперь все нормально.

— Почему ты не оставил себе женщину? — удивилась Сольвейг.

— Думаешь, легко жить с тем, кто убил родных братьев? Пытаться его ублажать сквозь слезы?

И потом, я тоже не железный. Я сильный мужчина, она — красивая женщина. Это… могло плохо кончиться.

— Я тебя поняла. Но меня бы это не остановило — констатировала она.

— Временами, я жалел об этом. Но рад, что поступил так. Хотя… встречаю ее иногда, и дурные мысли всплывают в голове.

— А что было дальше?

— Ну… прошло семь лет, я встретил странного старика, подавшего мне шальную идею… А дальше ты знаешь. Встреча в поле и все что было дальше….

— Я с трудом верю в то, что ты рассказал. А еще больше я не понимаю, зачем мне все это знать!?

— Как бьется мое сердце? — спросил он, сильнее прижав ее ладонь к своей груди.

— Оно… бьется спокойно. Но при чем тут это?

— Когда я нашел отца, оно отчаянно рвалось наружу. Но, когда я убивал тех людей… оно билось так же спокойно, как и сейчас.

Кузнец молча встал, взял с камина шкатулку и протянул ей. Внутри лежал длинный, грубо сработанный кинжал с обломанным кончиком. Лезвие его сохранило остатки засохшей крови. Она попробовала его на язык и содрогнулась.

— Очень странная кровь… как у тебя.


— Он пришел из далека, я же говорил…

— Я убивала белокурых людей с голубыми глазами — огрызнулась она — Говорю тебе, это странная кровь!

Арон забрал кинжал и убрал на место.

— Теперь ты знаешь кое-что и обо мне.

— Да, только зачем мне это?

Арон наклонился к самому ее лицу:

— А за тем, чтобы ты знала другую сторону медали!

Убиваешь ты за правое дело, из мести ли, для забавы — разницы никакой! Кровь цвета не меняет. Умереть просто… Вопрос в том, как жить?

— И как же? — усмехнулась рыжая бестия.

— В мире — и глазом не моргнул он — Как богом дано.

— Ты сам в это веришь? — взревела она — Напомнить кто я?!!

Она кинулась на него, сбив с ног и подмяла под себя. Сжав его что есть силы, она выгнулась и осклабила зубы…

— Вспомнил? Или сломать тебе кости?!

— Значит так ты хочешь прожить… безмозглым животным, сидя на цепи?

— Этого не будет! — яростно прошипела она, переходя на свист, и, наотмашь, ударила его кулаком. Длинная ссадина медленно проступила под его глазом. Веко дрогнуло, и нечаянная слеза скатилась по щеке…

— Хм… Проснись! Мира он захотел!

Какое-то время кузнец с грустью смотрел на нее, потом, отвернулся. Больше он ни сказал ни слова.

Когда поток брани иссяк, она, наконец, слезла с него. Он медленно встал, с хрустом расправив плечи, взял шкатулку с камина и ушел…

— Слабак! — кинула она ему вслед — Бесхребетный! Ты — пища для таких как я!!!



Ночь была долгой. Ей снились людские тела, догорающие в костре, седовласый старик, с серпом в руках и молодой кузнец, роющий мечом могилы. Только волосы его были белыми, а глаза синими. Но, это точно был он.

А вокруг стояли такие же беловолосые люди. Каждый с лицом кузнеца, от млада до велика. Их было ровно тридцать, по числу его лет. И каждый держал что-то в руках. По одному предмету из его комнаты.

Она же была одета в сияющую сталь и в руке ее был меч. Почувствовав рукоять в ладони, она ощутила уверенность и силы, бурлящие вулканом внутри. Было по-настоящему хорошо! Солнце играло на острых гранях… крылья не болели, а доспех совсем не тянул к земле….

Но, вдруг, что-то изменилось…. Теперь все они смотрели на нее. Меч резко потяжелел, и она увидела на нем кровь… Кровь была везде… На ее руках, на лице… брызгами был покрыт весь доспех, а ноги запачканы по щиколотку.

В глазах каждого из стоявших читалось разное…. Кто-то был зол, кто-то растерян, кто-то грустил… Алые пятна проступили сквозь их робы, окрашивая одного за другим. Они трогали себя, не понимая, что же это, смотрели на свои руки, испачканные в крови, и валились замертво наземь.

— Это не я…. Нет! Это не я — шептала она. — Я не могла… нет! Я не хотела…

Но они падали и падали, словно костяшки домино, а меч становился все тяжелей и тяжелей… Сольвейг держалась за него как за спасительную соломинку, пока не разжались пальцы.

Она пыталась поднять его, вырвать из сырой земли, но корни деревьев оплели его. А потом, ратный меч превратился в прах…. рассыпался на глазах в рыжую труху…

А люди лежали на земле, медленно умирая и взгляд каждого из низ был обращен к ней.

— Но это не я! — хрипела она оправдываясь — Я не делала этого!!!

Дева кинулась к кузнецу, который копал могилу, но он не услышал ее. Его израненные руки горсть за горстью выгребали землю из ямы… Он снова брался за меч, и остервенело копал…

Она пыталась дотянуться до него, но не могла… убегала прочь, но каждый раз возвращалась на то же место.

А он все копал и копал, а на локте его проявлялись свежие кровавые шрамы… Земля была грязна, но руки его оставались чисты, хоть и кровоточили…. А одежда его — белоснежна.

Сольвейг заглянула в яму, и голова ее закружилась… Кузнец стоял по колено в крови… Но когда он наклонялся, она уходила в землю, не оставив от себя и следа… Ноги подвели ее, стали ватными, и она полетела вниз, бесцельно хлопая крыльями…

Теплая кровавая жижа поглотила ее. Она ощущала знакомый вкус на своих губах и все нутро от этого рвалось наружу. Ее выворачивало словно бурдюк. Хотелось кричать, но она не могла.

Цепляясь за скользкие стены Сольвейг, пыталась встать, но все было зря. Она падала снова и снова, утопая в кровавой жиже. Она пыталась звать кузнеца, но не могла вспомнить его имя, хотя знала его наверняка…

Она вдруг подумала, что это кошмар и нужно проснуться… Но ничего не менялось…. Она била себя по лицу, но и это не помогало…