Секта в доме моей бабушки

Но каким же образом «метод Столбуна» делал людей счастливыми? И какова в этом роль хлорэтила?

Поделюсь своими мыслями.

Спустя годы после моего выхода из секты я специально иногда туда ездила – не только потому, что там продолжали жить мои бабушка и дядя, но чтобы посмотреть на все со стороны, чтобы разобраться в себе, в своем отношении к этому явлению.

Каждый раз, когда я там оказывалась, меня шокировала разница между благопристойным антуражем и ужасным закулисьем. Не увидев всего своими глазами, представить это себе довольно трудно.

Людей там – вне зависимости от возраста – специально помещают в наихудшие, просто чудовищные условия, что физические, что психологические, а потом воздействуют наркотическим веществом хлорэтилом, вводя их в состояние эйфории. Будучи ребенком, я, конечно, этого не понимала и не могла осознать. Но впоследствии мне бросалось в глаза, что все члены коллектива выглядят слишком уж радостными и счастливыми. Натужные улыбки, странный, неестественно яркий блеск в глазах, яркий румянец – практически экзальтация. Про блеск и румянец там постоянно говорили как о важнейшем свидетельстве психического здоровья, поэтому все за ними буквально гонялись, пытаясь достичь любыми способами: лишь бы никто не заметил, что тебе, например, взгрустнулось.



Доктрина не допускала никаких негативных эмоций, ни при каких обстоятельствах.



Впрочем, в истории российского общества насилие и подавление личности всегда были нормой. Возможно, поэтому люди, примыкавшие к секте, этому даже не сопротивлялись и до сих пор не считают это чем-то неприемлемым. Но почему мы тогда не курили, предположим, марихуану? От нее люди тоже впадают в эйфорию.





Любовь




Еще один вывод, который я сделала: нет в жизни ничего важнее человеческих отношений. Именно их не ценили в секте – и рушились семейные, дружеские, любовные связи.

Теперь я часто говорю о любви. Никогда прежде я столько о ней не рассуждала. Мне казалось это смешным, нелепым. Пустой тратой времени. Зачем о ней говорить? Какими словами? Это как в любовных романах? Какая пошлость. И мещанство.

Пока писала эту книгу, были с дочкой в магазине, и при выборе рыбы у меня возник вопрос к мужу (он норвежец, поэтому рыбу обычно готовит сам). Я фотографирую упаковку, посылаю мужу фотографию и пишу: «Дорогой, этого достаточно? Люблю тебя». Дочь заглядывает мне через плечо:

– Мам, а зачем ты это пишешь…

– Что?

– Ну вот это все…

– Это очень важно, доченька. Я всегда стараюсь так писать, даже если очень тороплюсь, даже если это кажется неуместным. И он всегда мне так пишет. Хотя ты знаешь, как он обычно занят. Да, меня поначалу это удивляло, потом раздражало. Но теперь я понимаю, что это самое дорогое, что у нас есть. А самое дорогое надо лелеять каждый день, каждый час, каждую минуту. Как будто это капризный цветок, который надо подкармливать только подходящим удобрением и поливать строго определенным количеством воды; и надо говорить те слова, которые он хочет услышать именно сейчас. А иначе цветок завянет и умрет. Так и с любовью между людьми.

– Понятно, мам… – выдохнула дочь.





Страхи




В секте очень много говорилось про страхи. На лечении перед слоением вопрос о страхах был таким же дежурным, как и вопрос о голосах и галлюцинациях. Это мне было понятнее, чем про голоса и галлюцинации. Каждый раз я силилась вспомнить, чего же боюсь.

Хотя сейчас, имея дело с детьми и наблюдая за ними, я задумываюсь: а способны ли они отслеживать, анализировать да еще и описывать свои страхи? Разумеется, нет. Чего ребенок может бояться? Если он психически здоров, у него, конечно, есть базовые страхи.

Я, например, помню, что ребенком больше всего боялась темноты. И когда на лечении мне задавали вопрос о страхах, я могла бодро ответить: «Да! Страхов много», – вспоминая, как я шла одна в полной темноте по улице, и мне казалось, будто за мной гонятся чудовища, которых я, в свою очередь, принимала за голоса и галлюцинации. Поэтому на следующий вопрос (о том, на сколько баллов тянут мои страхи) я радостно отвечала «на 10», а голоса и галлюцинации – «на 8». Таким образом, моя личная картинка о том, что я больная и сумасшедшая и как мне повезло, что меня теперь вылечат, в моем детском уме оказывалась завершенной. Все становилось на свои места, казалось логичным и не вызывало никаких вопросов.

Я также знала, что когда «признаешься» в том, что тебя беспокоят страхи, тем более на 10 баллов, взрослые многозначительно скажут: «Это темя!» – и будут лить хлорэтил не только на ягодицы, но и на верхнюю часть пальцев ног. Там, по мнению автора «гениального» метода, находились точки, связанные с теменным отделом человеческого мозга, отвечающим за страхи.

В другом моем страхе я, конечно, тогда не могла признаться: я боялась, что навсегда лишусь родителей и дома. Впрочем, со временем я поняла, что это уже не просто страх, а реальность. Но это вряд ли было для меня трагедией – ведь мне активно подсовывали новый смысл и опору: служение коллективу и стремление к коммунизму. С годами я это приняла. Дети – гибкие существа.

Если мысли о слухах и галлюцинациях после ухода из коллектива меня покинули вовсе – просто потому, что у меня их никогда не было и в помине, – то мысли о страхах, о том, что они у меня есть и это ненормально, тревожили меня много лет. Это была довольно изнурительная и постоянная внутренняя работа над собой. Как только я замечала, что чего-то боюсь, я тут же решала, что именно это и должна сделать – чтобы преодолеть свой страх. Я мечтала о войне или на худой конец об армии.

С войной не сложилось. Про российскую армию я слышала, что женщин там, мягко говоря, не уважают и попросту насилуют. В очередной раз пожалев, что родилась женщиной, к своим шестнадцати годам я оказалась в альтернативной армии. Это был поисковый отряд, занимавшийся поиском и перезахоронением человеческих останков, а также поиском и реставрацией военной техники времен Великой Отечественной войны. Я была там единственной девушкой. (Правда, риск, которому мы себя подвергали, вполне сопоставим с той смертельной опасностью, которую таил наш коллектив.) В нашем отряде были подростки, сбежавшие из дома от родителей; были взрослые, такие же непутевые и не знавшие, куда приткнуть себя в жизни. Мы бродили с миноискателями по полям без каких-либо знаний; не соблюдая мер предосторожности, изучали растяжки и немецкие «лягушки», голыми руками раскапывали спонтанные захоронения, где кое-где сохранялся трупный яд. У нас была списанная из российской армии военная техника и амуниция, мы рассекали по СНГ на военном КрАЗе с кунгом и в поисках упавших во время войны самолетов или завязших танков заезжали в такую глухомань, откуда выбраться живыми порой было практически невозможно. Но мы справлялись, нам везло. Конечно, у нас был командир, человек-мотор, организатор, который нес за все это ответственность, выбивал технику и разрешения, решал все административные вопросы. Звали его Сергей Цветков. Его потом убили, потому что чиновники не хотели отдавать нашему отряду один из танков, который мы нашли и своими силами извлекли из болота; они предпочли избавиться от того, кто все это организовал.

Как-то Цветков спросил: «Аня, ты вообще чего-нибудь боишься? Я никогда не встречал таких девушек, как ты». Могла ли я признаться в своих страхах? Сказать, что у меня все сжимается, когда я остаюсь совсем одна в ночном лесу. Сколько раз я воображала, что отстану от группы или заблужусь, если отойду просто в туалет, а потом не найду стоянку. Как страшно было думать о том, что придется в одиночестве ночевать на могильном раскопе, где мы работали. Как жутко слышать волчий вой за спиной в морозном лесу под Сухиничами, когда мы все вместе там заблудились. Как холодеет кожа, когда ты случайно раскапываешь склад боеприпасов и не знаешь, рванет или нет. Как потеют ладони, и встает ком в горле, когда машина падает или врезается. И так далее и тому подобное…

Нет, я не могла признаться в том, что мне от чего-то страшно. Пожав плечами, я загадочно улыбнулась. А он сказал: «Иногда мне кажется, что ты не человек».

Много лет я не переставая испытывала себя на прочность.

Идти плавать в шторм? Конечно, идти. Посмотрим, выплыву или нет.


Прыгнуть с парашютом? Разумеется. Пятнадцать минут инструктажа – и в полном одиночестве, без какой-либо поддержки я самостоятельно шагнула из самолета на высоте 700 метров от земли.

Путешествовать одной по миру «с тремя долларами» в кармане? Поездами, автостопом, пешком, ночуя на вокзалах или у случайных знакомых? Разумеется.

Что еще такого безумного я делала, чтобы убедить саму себя, что я психически нормальна и у меня нет страхов? Чтобы доказать своим родителям, что я здоровая, хорошая и меня можно и нужно любить.

Однажды, после очередной экспедиции по минным полям, я рассказывала маме о том, какие препятствия мне удалось преодолеть. Но она, вместо того чтобы восхититься мной, чего я ожидала, сказала с досадой:

– Что же ты так рискуешь? А если ты погибнешь? Неужели тебе все равно?

Я очень удивилась:

– А почему мне не должно быть все равно?

– А как же я? – спросила мама.

– А что ты? – еще больше удивилась я.

– Ну я же волнуюсь за тебя, люблю тебя. Неужели тебе меня не жалко?

Для меня мамины слова стали настоящим потрясением. Я хорошо запомнила, что она в это время стояла у раковины и буднично мыла посуду. И так же буднично произнесла эти слова, слова, которых я ждала всю жизнь…

После этого я стала меньше рисковать и начала уважительнее относиться к своим страхам. Мне тогда было уже лет двадцать.





Что сделали со мной проведенные в секте годы




Я точно знаю, чего со мной эти годы не сделали. Сверхчеловеком я не стала. Да и что это означало? Быть сверхчеловеком означало жить, не имея собственного мнения, того, что уничижительно называлось «отсебятиной». Если ты послушен как собака и не имеешь «плохих мыслей», ты автоматически становишься физически и духовно сильным, неуязвимым и даже бессмертным.



Невероятно, но ни один взрослый ни разу не встал и не сказал: «Прекратите это безумие».





Хочу ли я мести




Я уже отомстила, украв сгущенку. И еще я ношу ту одежду, которая мне нравится, а с годами привыкла не только иметь свое мнение, но и высказывать его.

Чувствую ли горечь и разочарование? Нет, я не чувствую горечи или гнева. Я бы скорее назвала это грустью. Печалью. Грустно, что я не общаюсь с мамой и с моей семьей в России. Грустно, что я была лишена нормального детства – с играми, любовью и обычной школой. Печально, что у меня нет близких друзей из того времени. Вероятно, если бы не секта, я выросла бы более открытой и доверчивой.

Мне потребовались годы, чтобы найти свой путь. Но разве не у всех так? Сегодня у меня есть прочный тыл и любовь, которые дают мне силу смотреть на свое прошлое открытыми глазами и без страха. Я пришла к ясности и пониманию, насколько разрушительны и манипулятивны абсолютно все виды сект. Да, все виды идеологий и религий тоже несут в себе признаки секты. Я против них, потому что знаю их скрытые механизмы – испытала на собственной шкуре. Написание этой книги во многом способствовало моему исцелению.





Почему я уехала из России




К любой пропаганде я отношусь с подозрением. Тренинги личностного роста, популярные в России, как правило, ведут ищущие паству психопаты. К несчастью, люди без опыта, подобного моему, часто многого не понимают и примыкают к этим группам, финансируют их, отправляют туда своих детей.

Я также не терплю никаких политических манипуляций и поэтому критически отношусь к тому, что, к сожалению, происходит сейчас в России. Я вижу, что к людям в России относятся так, будто они ничего не значат. Их потребность в безопасности, стабильности и справедливости полностью игнорируется властвующей группировкой. Демократии, конечно, не идеальны, но на несколько световых лет опережают авторитарную политическую реальность в России.

В секте я так привыкла к издевательствам и унижениям, что у меня выработался стойкий иммунитет к российскому «троллингу». Грустно от того, что в России нет культуры достойных, цивилизованных дебатов, а есть крики, обзывания, моббинг, ложь и искажение реальности. Из-за этого я совсем без оптимизма смотрю в будущее своей родины. Я уехала, потому что хочу другого будущего своим детям…

Первым шагом в любом улучшении должно стать честное и правдивое признание того, что происходит в реальности. Без этого правильных решений найти невозможно. Однако власть в России не заинтересована в каких-либо изменениях, потому что это подорвет ее исключительные привилегии. В то же время она понимает, что изменения необходимы – чтобы избежать бунта. Она загнала в угол не только страну, но и саму себя.