Секта в доме моей бабушки

Песню «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно» я пела как молитву. Бормотала или произносила мысленно, когда было особенно тяжело или страшно.





Душевнобольные певцы




Все популярные в то время исполнители, все, кого слушала огромная страна, считались у нас насквозь порочными и совершенно больными. Пугачева, Леонтьев – да абсолютно все (за исключением тех, кто оказывался у нас на лечении, или тех, кто нас поддерживал, типа Эдуарда Успенского или Ролана Быкова) считались душевнобольными, алкашами и наркоманами, с грязным отношением к противоположному полу. Никто из наших взрослых не мог спокойно относиться к тому, что кто-то чем-то отличается от них. Осуждалось все: и прически, и одежда, и грим, и декорации, и манеры исполнения. Во всем этом они находили признаки фатальных психических отклонений.

Но хотя телевизор у нас никто не смотрел (это было запрещено), в те редкие моменты, когда мы оказывались на воле – например, в походе, – мне иногда удавалось услышать популярную музыку. И я боялась признаться, что она мне нравится.



– Сегодня злилась?

– Нет.

– Это не может быть правдой. Ты бледная, тихо говоришь, а в глазах нет блеска.





Страх




Забегу вперед и расскажу, что происходило сразу после того, как я закончила эту книгу и решила дать почитать рукопись нескольким своим знакомым. Я хотела узнать, насколько понятно и интересно мне удалось описать события своего детства. Реакция оказалась противоречивой, и это весьма любопытно.

Людям, которые обладают, с моей точки зрения, западным менталитетом, которые давно уехали и успели перестроиться, моя книга понравилась – именно в том виде, в каком вы сейчас ее читаете. А те, кто до сих пор живут в России или уехали, но продолжают мыслить прежними категориями, считают, что этот текст необходимо «литературно обработать». То есть сделать из моей всамделишной истории художественное произведение, словно это происходило не взаправду, а где-то в другой вселенной или в чьей-то нездоровой голове.

Такова реакция, кстати, и моего папы: он хоть и был участником описанных событий, теперь как будто не верит, что это правда.

Я категорически против того, чтобы превращать мою документальную прозу в фикцию. Однако реакция людей, которые хотели бы видеть мою книгу в качестве художественного произведения, заставила меня задуматься о том, как же глубоко в нас укоренен страх признать реальность такой, какова она есть!



– На сколько баллов страхи?

– На 3.

– Уверена?

– Нет…





Как есть и как хочется




Для меня уже давно непреложной истиной является утверждение: физическое насилие над детьми – это плохо. И тут не может быть двух мнений. Даже если предположить, что, находясь в коллективе, можно по-разному относиться к его идеологии, то двух мнений относительно применявшихся в нем методов быть не может. Для меня. Но, как выяснилось, не для тех взрослых, которые были частью всего этого предприятия.

Со временем я начала выходить на контакт с людьми, которые когда-то были со мной в секте, – чтобы уточнить детали или найти фотографии из нашей жизни (хотя бы для этой книги). И столкнулась с реакцией, которая заставила меня призадуматься.

Эти люди до сих пор с придыханием произносят имена Главного и моей бабушки. Говорят, что несмотря ни на что пребывание в коллективе изменило их жизнь к лучшему. Они оправдывают методы Главного и не воспринимают никаких негативных оценок. Услышав, что моя книга содержит критику его деятельности, они отказывались меня поддержать.



Я поймала себя на мысли, что эти люди напоминают старых нацистов: они прекрасно осознают, что были замешаны в чем-то очень нехорошем, но признавать это слишком поздно. Если они это признают, их казнят.



Другие пытаются найти для себя оправдания: мол, мы же не знали, мы же были молоды, нас обдурили, нас обманули, а мы искренне верили и т. д.


Некоторые, выслушав мои аргументы (а на самом деле, просто факты), говорили:

– Я этого не знал и сожалею, что так вышло. Но…

Истина истиной, а правда оказывается у каждого своя.

Но я знаю, я просто убеждена, что нельзя допускать, чтобы такое повторялось.

Что в жизни – во внутрисемейных отношениях и в воспитании детей, – что в бизнесе, что в политике – всегда стоит видеть разницу между тем, чего мы хотим, и тем, как на самом деле получается. Это могут оказаться два параллельных мира.

Можно стремиться к идеальному обществу, к максимальному использованию человеческого потенциала, к воспитанию сверхлюдей – все это очень привлекательно. Вопрос только в том, что выходит на деле.

Из-за того, что люди путают то, чего им хочется, с тем, как получается, то есть путают желаемое с реальностью, возникает огромное количество конфликтов и недопониманий.



Но людям вообще свойственно принимать свои мечты за факты.



Советские граждане были совершенно без понятия, как воспитывать своих детей. Внутрисемейной педагогики не существовало. Вся педагогика была государственной; родители отдавали детей в ясли, садики и школы, чтобы их там воспитывали. Что делать с детьми дома, не знал никто. А то, к чему призывал Главный, звучало красиво, разумно и просто. Заболеть этим во времена тотальной лжи в СССР было довольно легко.

Возможно, его подход и менял жизни, но реализация его «светлых идей» кардинально отличалась от нарисованных им картин. И разрыв этот оказался настолько огромным, что в это трудно поверить. И кто же, как не дети, на которых и отрабатывались все эти «удивительные» методики, знал об этом лучше всех?



Почему всем этим людям, до сих пор поддерживающим Главного и в общей идее, и в способах ее реализации, не приходит в голову, что можно стремиться к такому же раю, к такому же «светлому будущему», но обойтись при этом без мордобоя, унижений и предательства? Им вбили в голову, что когда лес рубят, щепки летят. Конечно, цена есть у всего, но она же разная. Ее можно и нужно выбирать.

Я знаю немало тех, кто вырос в благополучных зажиточных семьях: в любви и заботе, в чистоте, с качественной пищей и сложившейся культурой еды, со всеми условиями для успешной учебы и жизни. И если их родители, воспитывая детей, честно придерживались определенных ценностей (да хотя бы тех же десяти заповедей), те вырастали хорошими, трудолюбивыми, успешными людьми, а вовсе не избалованными барчуками.



Страх того, что мы избалуем ребенка, помещая его в благополучные условия, преодолевается образованием.



Успех нельзя заложить с помощью мордобоя.

Я думаю, если я все-таки чего-то в этой жизни и добилась, у меня это получилось не благодаря мордобою, а вопреки ему.





4. Я – сверхчеловек. Жизнь в подполье





Эхо родительских ошибок




Мне только исполнилось десять лет. О том, что со мной что-то не так, каждый день напоминали окружающие взрослые, а родные писали в письмах. Эта мысль стала для меня привычной.

Нас убеждали не только в том, что мы страдаем слухами и галлюцинациями; меня – как и многих других женщин в коллективе, вне зависимости от возраста – постоянно обвиняли в том, что я «грязно» отношусь к мужчинам. Что я как-то не так на них смотрю, что мысли в моей голове пошлые и нечистые.

Я, маленькая девочка, обвиняемая в блядстве, делала свои выводы о том, как приспособиться к такой жизни. Я много раз тщательно анализировала, что же не так в моем взгляде на мальчиков и мужчин. Я могла предположить, что ни в коем случае нельзя смотреть на ту часть их тела, где трусы. Наверное, это и называют грязью, думала я. Поэтому я туда никогда не смотрела. И вообще старалась прятать глаза, когда взгляд пересекался со взглядами мужчин. Я просто жила так, будто их нет. Мне так было безопасней.

Хотя и среди наших мужчин были избранные. Одним позволялось все, других гнобили за «грязь» в отношениях с женщинами. Вот с ними-то лучше было ни в какой контакт не вступать, иначе точно бы «коротнуло» у тех, кто нас контролировал. Они набрасывались, как собаки, и рвали на куски.



Но я все равно мечтала быть как Кармен.



Моя мама объясняла свое решение отправить меня в секту тем, что в первом классе я не могла выучить наизусть ни одного стихотворения и мне совершенно не давалась математика. И еще два ее излюбленных аргумента. Со своей подружкой Диной я обращалась «как с рабыней». А когда мы были на Урале в геологической экспедиции, я «кадрила» местных молодых людей, приезжавших из соседних деревень купаться на озеро, где мы стояли лагерем. Ребятам этим было лет по восемнадцать, а мне – семь.

Теперь я не только сама мама, но и много лет занимаюсь чужими детьми. После травм собственного детства это одна из моих постоянных привычек – размышлять о детях, как о своих, так и о чужих. Я их понимаю, мне их жалко и хочется поддержать. И еще я теперь знаю, что проблемы со стихами и математикой в первом классе – вовсе не обязательно свидетельство психических отклонений ребенка; часто эти проблемы вызваны ленью или невежеством родителей. У детей, пока они взрослеют, проблемы возникают постоянно. Это и есть показатель развития и роста.

Я отношусь к очень серьезным мамам, сейчас это принято называть осознанным родительством. (От мужа норвежца я узнала, что в Скандинавии осознанное родительство – давным-давно норма.) И понимаю, какой неслыханной, первобытной дикостью было заслать своего семилетнего ребенка в исправительно-трудовую секту по той причине, что у него в первом классе возникли проблемы с математикой и стихами.