Путь смертных

– Я и сам его принимал, – заверил ее профессор Симпсон. – На самом деле это довольно приятно.

В носовой платок налили пол-ложки жидкости, после чего он был свернут в нечто вроде воронки, которой накрыли ее рот и нос. Она быстро погрузилась во вполне приятный с виду сон, и двадцать пять минут спустя младенец появился на свет безо всяких осложнений.

Плач новорожденного не смог пробудить его мать, и Рейвен, вспомнив Грейсби, почувствовал укол тревоги. Во рту пересохло, ладони вспотели, и он молча возносил молитву Богу, который – Уилл был убежден – не собирался ему ни в чем помогать. Наказывать – да, пожалуйста. Помогать – нет.

Доктор извлек плаценту, нянька унесла младенца в другую комнату, и только тогда мать начала подавать признаки жизни. В конце концов она очнулась – к глубокому облегчению Рейвена. Когда сознание полностью вернулось к ней, роженица выразила свою благодарность за то, что ей дали так хорошо выспаться.

– Теперь я чувствую, что восстановила силы и готова к предстоящему мне испытанию.

Рейвен подумал, что это не слишком оптимистичный взгляд на радости материнства. И тут заметил, что на лице у нее появилось встревоженное выражение.

– Боюсь, из-за этого сна схватки каким-то образом прекратились.

Симпсон улыбнулся и похлопал ее по руке.

– Ваши испытания окончены, – сказал он.

Он кликнул из соседней комнаты няньку, и та внесла свежевыкупанного и запеленутого младенца – к полнейшему изумлению его матери.

– Не могу поверить, – сказала она. – Это же какое-то чудо. Малышка здесь, а я даже почти не страдала…

– Быть может, вам стоит назвать ее Анестезия, – предложил Симпсон.

Но тут обнаружилось, что ее благодарность все же имеет предел.

Президент Общества, профессор Уильям Палтни Элисон, призвал присутствующих к порядку, и публика принялась усаживаться. Рейвен заметил в толпе Генри и помахал ему, приглашая сесть рядом. Битти он тоже заметил, но так и не смог поймать в толпе его взгляд.

– Правда ли, что это новое средство куда лучше эфира? – спросил друг, садясь.

– Правда. Настолько, что даже Сайм может решиться его использовать.

Генри не выглядел убежденным, но Рейвен ничего другого и не ожидал. Это всегда выводило его из себя.

– Тогда может случиться эффект домино, – ответил Генри. – До сих пор существуют хирурги, которые полагают, будто боль пациента может указывать им на что-то полезное во время операции. По моему мнению, это указывает только на отсутствие у них элементарных умений и знания анатомии.

– Симпсон регулярно получает гневные письма.

– Да, ты рассказывал мне о преподобном Гриссоме и его листовках. Первородный грех и все такое.

– На самом деле религиозные персонажи не слишком склонны писать письма. Самые многоречивые корреспонденты – это акушеры. Барнз, Ли и Грим в Лондоне, Мейгз в Филадельфии…

– И какие же у них возражения?

– Господь Бог, природа и нецензурные выражения.

Генри с недоумением посмотрел на него.

– То есть?

– Боль при родах – это естественно, это проявление жизненной силы, веление свыше, и, соответственно, роды без боли – это неестественно и даже предосудительно. Кроме того, были случаи, когда под анестезией женщины начинали употреблять грязные непристойные выражения – конечно, таких слов они и знать-то не могли, – и это, естественно, значит, что использовать анестезию нельзя ни при каких обстоятельствах.

Друг расхохотался.

– Не могу себе представить, чтобы хоть одна из знакомых мне дам разделяла подобные опасения. А что говорит на это Симпсон?

– Говорит, что, согласно той же логике, носить одежду тоже неестественно. А также использовать специи для улучшения пищеварения. Или садиться в дилижанс, когда устанешь от ходьбы.

Симпсон встал и поднялся на кафедру. Переполненный зал затих.

– Я хотел бы привлечь внимание членов Общества к новому пригодному для вдыхания анестетику, который мне довелось обнаружить, – начал он.

Далее Симпсон обрисовал события, приведшие к успешным испытаниям хлороформа, и подчеркнул его многочисленные преимущества перед эфиром: относительно небольшая доза, позволяющая получить требуемый эффект; более быстрое и устойчивое действие; более приятный запах; отсутствие необходимости в специальной аппаратуре.

После того как он закончил, среди собравшихся разгорелись многочисленные дискуссии, и многие тут же захотели испытать новый препарат на себе. Появилась склянка с хлороформом, несколько щедро пропитанных жидкостью платков пошли по рукам. Один из них попал в руки Генри, и тот поднес его к носу.

– Не позволяй ткани касаться кожи, – предупредил Рейвен, указывая на красное пятно, украшавшее его собственную переносицу. – Прямой контакт вызывает раздражение вроде ожога. Выучил это, как видишь, на собственной шкуре.

Генри сделал вдох, но на носовом платке оставалось слишком мало жидкости, и полученной дозы ему хватило только на то, чтобы испытать приятное головокружение. Генри тем не менее пришлось присесть, а за его спиной Уилл увидел Битти. Тот пробирался к ним сквозь толпу, явно желая тоже испробовать на себе новое средство. Дункан тоже направлялся к ним – наверняка для того, чтобы рассказать всем о своей роли в открытии.

– Вы позволите? – осведомился Джон, хотя склянка уже была у него в руке.

– Конечно, прошу, – ответил Рейвен, наблюдая, как тот наливает щедрую дозу анестетика на носовой платок.

Он подумал было предупредить их об опасности прямого контакта, однако придержал язык: желание хоть раз досадить Дункану перевесило. Но его удивили двойственные чувства по отношению к Битти, который стоял в шаге от того, чтобы обзавестись отметиной на своей безупречной коже. Уилл не был уверен, откуда взялось это не слишком красивое чувство; быть может, он завидовал Джону из-за своего шрама или до сих пор не простил ему, что тот втравил его в дело с Грейсби (так Уилл привык думать об этом: «дело Грейсби»; даже в мыслях не мог заставить себя называть этот случай тем, чем он являлся на самом деле, – смертью, за которую Рейвен был в ответе).


Битти плеснул на платок слишком много, и не успел он поднести его к носу, пары оказали свое действие. Он прилег на скамью; люди вокруг него тоже шатались и падали. Джон проспал мирным сном несколько минут, а Рейвен поймал себя на том, что внимательно рассматривает юношеские черты, гадая, каков истинный возраст их обладателя и что за события сделали его таким, какой он есть. Еще Уилла поражало, как прекрасно он справляется с обрушившимся на них обоих несчастьем. Понятное дело, что бо́льшая часть вины лежала на Рейвене, поскольку это он взялся за дело, в котором был еще недостаточно сведущ, но Битти, казалось, совершенно не испытывает сожалений – в то время как его самого беспрерывно терзали воспоминания о том дне. Неужели Джон действительно настолько хладнокровен? И если так, насколько хорошо подобное равнодушие при их профессии? Иначе не выжить? Может статься.

Он понимал, что подобное нехорошо, учитывая все, что Битти для него сделал, но в эту минуту не мог удержаться от зависти к этому человеку: к тому, чем он был, и к тому, что ждало его в будущем. Без сомнений, он вскоре женится на Мине, что, как справедливо заметила Сара, даст ему значительное преимущество в избранной профессии. Вот так всегда и бывает: на сцене появляется доктор из богатой семьи, пускает в оборот связи с великим Симпсоном и обзаводится богатой клиентурой. Рейвен же, напротив, ненадолго задержится в этом доме, и когда окончится срок, на его место придет следующий ученик, а сам он будет забыт.

Генри поднялся на ноги и поглядел на спящих вокруг докторов. Зрелище его явно позабавило.

– Очень надеюсь, что как-нибудь вечером приду на Куин-стрит и приму участие в ваших экспериментах.

– Будь осторожен в своих желаниях, – ответил Уилл, вспомнив неподвижные тела вокруг стола.

– Почему?

– Меня порой пугает полное отсутствие заботы о безопасности. У меня нет желания пасть жертвой на алтарь научного прогресса.

Дункан презрительно фыркнул.

– Смелость и определенное пренебрежение опасностью необходимы, иначе никакого прогресса не будет, – сказал он.

– Я не считаю, что это необходимо – рисковать жизнью, – ответил Рейвен.

– В любом случае нам надо стремиться к тому, чтобы сделать наши методы более научными, – сказал Генри. – Статистика и эксперименты помогут нам избавиться от знахарей, шарлатанов и торговцев панацеями – раз и навсегда.

– Но находчивости и изобретательности всегда должно быть место, – настаивал Джеймс. – И боязливые души не должны сдерживать поступь прогресса.

Уилл взглянул на него, гадая, имеет это утверждение общий характер или относится к конкретным обстоятельствам.

– Симпсон предпочитает считать медицину чем-то большим, нежели чистая наука, – парировал он. – Без сочувствия к людям, без заботы о них нам никак нельзя.

– Давайте сойдемся на том, что оба элемента необходимы, – предложил Генри. – Научные принципы в сочетании с творческими. Наука и искусство.

Если это и искусство, подумал Рейвен, то временами темное. Но эту мысль он предпочел держать при себе.





Глава 44




Битти сидел у доктора Симпсона в кабинете с непривычно серьезным выражением на лице. Сара принесла чаю и теперь старалась разливать его как можно дольше, чтобы проникнуть в суть разговора, потому что, судя по настроению в комнате, обсуждали что-то исключительно важное.

Ей всегда нравилось думать, что страсть обитателей дома к чаепитиям давала ей неограниченный доступ к важным разговорам: ее присутствие было чем-то настолько привычным, что иногда ее вовсе переставали замечать. Однако нельзя было наливать чай бесконечно без того, чтобы эти чары оказались разрушены, и горничной пришлось уйти как раз в тот момент, как Симпсон сказал крайне любопытную фразу:

– Вам, конечно, придется написать ее отцу в Ливерпуль, но, по правде говоря, я никаких возражений не предвижу.

Сара чуть не ахнула. Это могло означать только одно. Она закрыла за собой дверь и остановилась, намереваясь услышать, что будет сказано дальше.

– А что насчет мистера Латимера? – продолжал профессор. – Доволен ли он тем, как все устраивается?

– Здоровье дяди в настоящий момент исключительно хрупко, и врач запретил ему какие-либо волнения. Так что о визите и речи быть не может, но я написал и отослал ему тщательно составленное письмо. Вскоре я должен получить ответ. У меня нет сомнений, что он всецело одобрит этот брак. Более того, я уверен, что эта новость его поддержит.

Сара недолго радовалась за Мину: это чувство быстро уступило место новым подозрениям. Как это удобно, что старик не может никого принимать… Кроме того, ей не нравилось, что все эти обсуждения происходили за спиной у Гриндлей. Будто она была неодушевленным предметом, частью сделки: накладной на партию китового жира или долей в угольной шахте – прибыль не гарантирована, но перспективы хорошие.

Девушка была настолько поглощена разговором за дверью, что не услышала шагов за спиной и подскочила, когда кто-то откашлялся прямо у нее над ухом.

– Что это вы делаете, мисс Фишер? – осведомился Рейвен с неприкрытым весельем.

Судя по тому, что он благоразумно не стал повышать голос, ему было прекрасно известно, что именно она делает.

Сара, сердито нахмурившись, прижала палец к губам. Потом повернулась обратно к двери, послушать еще, но тут звук шагов на лестнице положил ее занятию конец.

Она быстро втолкнула Уилла в соседнюю комнату, чтобы их не увидели. Они стояли в молчании, ожидая, пока пройдет тот, кто поднимался по лестнице – ее руки замерли у него на груди, – и вдруг Сара осознала, насколько они близко. Его дыхание громом отдавалось у нее в ушах, она чувствовала исходящее от него тепло. Он пах чистотой и мылом, а его одежда сильно выиграла от того, что ее выстирали и зашили. Если вдуматься, Уилл вообще стал гораздо лучше выглядеть с тех пор, как поселился на Куин-стрит. Лицо уже не выглядело таким исхудавшим – регулярное питание явно пошло на пользу. Внезапно всплыло воспоминание, как он сидел, обнаженный, в ванне, и Сара почувствовала, как щеки у нее вспыхнули. Она была рада, что, скорее всего, Уилл этого не заметит: комната пустовала, и газовые лампы не горели.

Девушка вдруг поняла, что до сих пор держится за него, и, смутившись, отпрянула.

– Не хочешь рассказать мне, что там было такого интересного? – спросил Рейвен.

– Битти. Он попросил руки Мины.

– Что ж, всем было понятно, что дело к тому идет.

Сказано это было неожиданно грустным тоном.