Путь смертных

– Зачем кому-то понадобилось травить ее, а потом топить? Уж конечно, если б кто ее отравил, он захотел бы замести следы, сделать вид, будто она во сне умерла?

– Не знаю, – ответил Уилл. – Может, яд сработал, но слишком медленно. Но, по крайней мере, смысла в этом больше, чем в байках о кознях сатаны.

– А ты не веришь в дьявола? – спросил хозяин, и лицо его помрачнело. – Поверил бы, живи ты в этих краях.

Рейвен ничего не сказал. Он смотрел в кружку, где оставалось еще немного эля. В ушах зазвучал голос матери. У тебя внутри дьявол сидит. То смеясь, то с упреком.

Не раз и не два Уилл видел, как дьявол захватывает над человеком власть, преображает его. С ним такое тоже бывало – Генри тому свидетель. Начиналось обычно с того, что срывалось что-нибудь с языка – как раз тогда, когда язык этот необходимо было придержать. Вечно он выбирал опасную дорожку, потому что где-то сидело стремление «влипать в истории», как выразился друг: внутренние порывы стремились к внешнему воплощению.

А потом – та ночь, когда умер Томас Каннингем. И Рейвен был осужден вечно, каждую минуту помнить, как он стоял над телом убитого им человека, а рядом, на полу, корчилась, рыдая, его жена…

Да, в дьявола он верил.





***


На обратном пути, в темноте наступившей ночи, Уилл чувствовал себя уже далеко не так уверенно. Он все старался увидеть хоть что-то за пределами тусклых пятен света под уличными фонарями, разглядеть рыщущие в темноте тени, которые грозили опасностью.

Рейвен добрался до Грейт-Джанкшн-стрит без особых происшествий, не встретив ничего опаснее нескольких пьяных и пары нищих, и уже на подходе к городу вдруг понял, что слышит за спиной шаги. Когда остановился, шаги тоже остановились. Обернулся, но позади никого не было видно.

Уилл было почувствовал себя в безопасности, увидев экипаж: там были люди, свидетели, те, кого можно было позвать на помощь. Но вот стук копыт затих, и он еще острее почувствовал свою уязвимость. Там, где стояли дома, было посветлее, особенно на перекрестках, но их разделяли участки, где не было видно ни зги; за живыми изгородями в полной тьме простирались поля. Если б он хотел напасть на кого-то без свидетелей, подходящих мест хоть отбавляй.

Рейвен ускорил шаг, чтобы поскорее добраться до Пилриг-стрит. Но по-прежнему слышал шаги – и опять они прекратились, стоило ему остановиться. Не показалось. За ним действительно кто-то шел.

Может, стоит побежать? Он вспомнил, как Гаргантюа оглушил его, когда Хорек отвлек внимание. Уилл понятия не имел, кто может ждать впереди.

Он замедлил шаг под фонарями, там, где Пилриг-стрит пересекалась с Лит-уок. На каждом углу перекрестка стояли дома; в окнах дрожал свет газовых рожков, двигались тени. Относительно безопасно, но не мог же Рейвен торчать здесь целую ночь. Он взглянул вперед, туда, где в отдалении мерцал огнями Новый город. И тут только понял, что темнота может быть и союзником.

Уилл миновал очередной фонарь и, не доходя до следующего, быстро нырнул в живую изгородь и спрятался за толстое разветвленное дерево, росшее в поле за изгородью. Здесь затаился, поджидая своего преследователя и стараясь не дышать слишком громко. И вскоре опять услышал шаги – все чаще, все быстрее: его преследователь явно забеспокоился, что упустил свою добычу.

Рейвен смотрел, как тот дошел до следующего фонаря, приближаясь к Хэддингтон-плейс. Он мог видеть только его спину – да и в любом случае вряд ли смог бы разглядеть лицо на таком расстоянии. Тем не менее даже в этой мгле разобрал лысую куполообразную голову и высокую, крепко сложенную фигуру.

Это был кабатчик из «Кингз Варк».





Глава 22




Уилл допил чай и со стуком поставил чашку на серебряный поднос, надеясь, что его намек будет понят: пора бы уже приступать. Битти, похоже, ничего не заметил, но пациентка еле заметно вздрогнула, и Рейвен заподозрил, что она нервничала из-за процедуры не меньше, чем сам он – из-за бесконечных проволочек. Только Джон был, казалось, совершенно расслаблен, хотя сейчас его уверенные манеры оказались не столь заразительны, как обычно.

Они сидели в гостиной дома на Даньюб-стрит. Уилл в первый раз оказался в одном из больших домов Нового города в качестве медика. Роскошь бросалась в глаза повсюду. Над камином висело огромное зеркало в золоченой раме, подчеркивая высоту потолков, а на стенах – не менее масштабные пейзажные полотна. С потолка свисали две хрустальные люстры такого размера, что каждая при падении была способна убить человека, и Рейвен прикинул, что если сдвинуть мебель к стенам, то здесь вполне можно было бы станцевать восьмерной рил[35].

Уилл твердил себе, что ему не терпится начать и поэтому он нервничает, но на деле ему было не по себе. Это раздражало, поскольку нервничать было совершенно не из-за чего. Он давал пациентам эфир уже по крайней мере с дюжину раз безо всяких неприятных последствий. Правда, из головы никак не шел рассказ Генри о смертельном случае в Англии, но Симпсон ведь решительно утверждал, что это было следствием некорректного применения. Само же по себе средство абсолютно безопасно.

И все же где-то на задворках сознания постоянно звучал тихий голос, который спрашивал: почему, если никакого риска нет, он не рассказал об этой работе Симпсону? Неприятная правда заключалась в том, что деньги были нужны ему больше, чем дозволение профессора. Быть может, если б на нынешнем месте ему полагалось какое-то жалованье, он думал бы иначе, но прямо сейчас гнев Флинта был страшнее, чем гнев патрона.

Горничная, которая отворила им дверь, с порога обдала Рейвена презрением. Это его несколько задело: проблемы с горничными явно принимали универсальный характер – они что же, каким-то образом связываются друг с другом? Быть может, Сара принадлежала к тайной ячейке мятежных единомышленников? Эти вопросы приходили на ум, пока он не вспомнил, что лицо у него до сих пор все в синяках. Опухоль уже сошла, и черты снова обрели симметрию, но пурпурные пятна на щеке со временем приобрели разнообразные оттенки желтого, зеленого и коричневого, что вряд ли представляло собой приятное зрелище. Только что отпущенная борода с делом явно не справлялась.

Битти обменялся приветствиями с хозяйкой дома, миссис Кэролайн Грейсби, с непринужденностью, характерной скорее для друга, чем для лечащего врача, и Уиллу стало любопытно, как давно они знакомы. Она смотрела на Джона так, будто искала его одобрения; несколько странно для дамы с ее богатством и положением в обществе.

Рейвен вспомнил слова Мины о том, что некоторые дамы усиленно добиваются внимания Симпсона. У Битти, конечно, не имелось достижений профессора, но вполне можно было вообразить, что при его умении одеваться, юношеской внешности и обаятельных манерах находились богатые и скучающие дамы, которые придумывали себе болезни, чтобы он мог их навещать – разумеется, за счет мужей.

Джон заранее предупредил Уилла, что нынешняя пациентка нервически боится всего связанного с медициной и потому попросила разрешения звать его по имени, а не по фамилии.

– Отсутствие формальностей в общении ее успокаивает. Кроме того, так можно избежать обращения «доктор».

Сначала они долго сидели и пили чай, что показалось Рейвену несколько странной прелюдией к хирургической процедуре, какой бы она ни была. Грейсби сидела у огня, потягивая из чашки свой дарджилинг. Лечащий врач, как заметил Уилл, уселся совсем рядом со своей пациенткой и во время разговора часто притрагивался к ее руке. Она действительно обращалась к нему не «доктор Битти», а «Джонни», что звучало не то что неформально, а прямо-таки фамильярно. Учитывая цель их визита, Рейвен не мог понять, как это сочетается с убеждением Битти, что с пациентами необходимо держать дистанцию. Возможно, слова – или чувства – у него попросту расходились с делом; но не было никаких сомнений, что этот человек всегда в точности знал, как поставить себя в том или ином обществе.

Уилл уже начал гадать, не носит ли их визит лишь предварительный характер, а сама процедура в таком случае будет назначена на другой день, когда Джон поставил чашку и объявил:

– Думаю, нам пора приступать.

Грейсби заметно побледнела и, несколько раз промокнув платочком губы, сказала:

– Да, полагаю, надо, – и поднялась с кресла; при этом с тревогой посмотрела на Рейвена, будто ожидая, что он начнет возражать. – Комната уже готова, – добавила она тихо.


Пациентка провела их в заднюю часть дома, мимо портрета сурового вида мужчины с пышными усами. Заметив, что новый гость разглядывает картину, она сказала: «Мой муж», к удивлению Уилла, который решил было, что это ее отец: разница в возрасте бросалась в глаза.

Они вошли в небольшую комнату, из которой явно убрали всю мебель, за исключением кушетки и небольшого столика. Битти попросил принести стол побольше, чтобы он мог разложить инструменты, и последовала некоторая суматоха: сначала слуги искали стол подходящего размера в комнатах наверху, а потом никак не могли втащить его в дверь.

Рейвен все еще не знал, какую именно процедуру намеревался провести лечащий врач, а тот рассказал ему о пациентке очень немногое, за исключением того, что та была молода и здорова. Уилл попытался было расспросить Джона подробнее, когда они вместе подходили к дому, но единственное, чего он добился, – объяснения, почему Битти считал необходимой подобную скрытность.

– Если процедура окажется успешной – в чем я практически не сомневаюсь, – на нее будет спрос. Но мое изобретение принесет мне достойный доход лишь в том случае, если я буду единственным, кто станет предлагать эту процедуру.

– Я не смогу скопировать то, что вы будете делать, потому что не увижу этого, – убеждал коллегу Рейвен. – Я буду занят с другой стороны, так что вы можете рассказать мне – в общих чертах, – что собираетесь делать.

– Что ж, справедливо, – со вздохом согласился Джон. – Я буду выполнять манипуляцию, призванную исправить загиб матки, что, как я уверил миссис Грейсби, повысит шансы на зачатие. Ее мужу хочется обзавестись сыном и наследником, и, откровенно говоря, он проявляет весьма малое терпение относительно того, что считает недочетом со стороны жены.

– А мистер Грейсби будет присутствовать? – спросил Уилл, которому и так было не по себе.

– Господи, нет. Он сейчас за границей. Кажется, в Америке.

Рейвен смотрел, как Битти раскладывает на столе разнообразные щупы и маточный зонд. Как именно сия манипуляция должна способствовать зачатию, он не понимал, но, судя по всему, это не было чем-то особенно сложным и, значит, не должно было затянуться надолго.

Уилл достал из сумки губку и склянку с эфиром. В голове у него звучал голос Симпсона. Единственная разница между лекарством и ядом – это размер дозы.

Грейсби прилегла на кушетку и прикрыла глаза своим платочком. Дыхание у нее было учащенное, поверхностное, на верхней губе выступили мелкие капельки пота. Рейвен вдруг осознал – быть может, слишком поздно, – что она не похожа ни на одну из тех пациенток, которым он давал эфир. В отличие от них, она не рожала вот уже несколько часов и нервничала гораздо больше любой из предшественниц, которые часто настолько сильно жаждали забытья, что хватали врача за руку и сами притягивали губку к лицу. Грейсби, напротив, отвернулась и тихо всхлипнула в подушку.

– Ну же, Кэролайн, – сказал Битти суровым тоном. – Ты знаешь, что это необходимо.

Та, сглотнув, согласно кивнула. Она вдохнула эфир раз, другой, а потом сделала попытку оттолкнуть руку Рейвена. Он заговорил с ней спокойным тоном, как не раз делал при нем Симпсон, опять поднес губку к ее лицу, и через пару минут она, казалось, уснула.

Джон начал процедуру, а Рейвен держал руку на пульсе. Пока все шло хорошо.

– Я заметил, что ее портрета нет, – тихо сказал Уилл.

– Да, его нет, – ответил Битти. – Это дорогое удовольствие, так что портрет жены часто не заказывают до тех пор, пока она не родит наследника. И останется при этом в живых.

– Если, конечно, это не брак по любви, – предположил Рейвен, размышляя о том, что эта женитьба таковой, видимо, не являлась.

– Строить догадки в подобных случаях – дело неблагодарное, – сказал Джон. – Но, думаю, в этом случае мы можем быть уверены.

– Она, похоже, здорово вами увлечена, – сказал Уилл, стараясь, чтобы это прозвучало как шутка.

Битти, казалось, смутился.

– Это палка о двух концах, – ответил он. – Женщинам моя внешность кажется мальчишеской, и они начинают испытывать ко мне материнские чувства. Поэтому завязать хорошие отношения достаточно легко, но всегда есть опасность, что они неправильно истолкуют мои намерения.

– Так ли уж противно вам подобное внимание? – спросил Рейвен: постное выражение на лице коллеги возбудило в нем любопытство. Кроме того, что уж скрывать, он немного завидовал Джону.

– Когда женщине нравится, что я выгляжу будто мальчишка, она часто начинает относиться ко мне снисходительно. Еще хуже, когда сама она молода и не слишком умна. Тогда начинает воображать себе, будто мы идеально друг другу подходим. Вам, может, подобное внимание и кажется лестным, но я уже сыт по горло подобным флиртом.

Уилл вспомнил, как долго Битти разговаривал с Миной тогда, за ужином, – и вдруг их беседа предстала перед ним в совершенно ином свете.

Его раздумья были внезапно прерваны, когда Грейсби застонала и взмахнула рукой – явно в ответ на манипуляции Джона. Она попала Рейвену по левой щеке, и тот вскрикнул, скорее от удивления, чем от боли. От шума Битти выронил из рук инструмент.

– Бога ради, Рейвен, сделайте так, чтобы она не дергалась, а?

Уилл быстро плеснул на губку еще эфира и, уже не церемонясь, ткнул ее в лицо извивающейся женщине. Пара вздохов, и она снова затихла. Джон воззрился на него так, будто хотел проткнуть инструментом, только что поднятым с пола.

– Мне осталось недолго, но сейчас критическая часть процедуры. Прошу, сделайте так, чтобы она больше не двигалась.

Битти даже покраснел от досады, и Рейвен счел за лучшее не спорить с ним, только кивнул и продолжил измерять пульс. Тот, как он заметил, стал чаще – почти такой же, как и его собственный в последние несколько минут. Но если его начал вскоре успокаиваться, то ее становился только чаще.

– У вас там всё в порядке? – спросил Уилл. – Кровотечения нет, да ведь?

– Есть, но немного, – ответил с некоторым раздражением Джон.

Несколько минут спустя он бросил инструменты на стол, вытер пот со лба и произнес:

– Я закончил.

– Меня тревожит пульс, – отвечал Рейвен. – Он слишком частый.

– Это все эфир. Вы, должно быть, дали ей слишком много.

– Мне так не кажется, – ответил он, но уверенности у него не было.

Они посмотрели друг на друга, и Битти вытер руки.