Последняя ставка

– Боже всемогущий! Я не знаю. Может, и он. Я не видел его тогда, в шестидесятом. Мы приехали позже. – Он потер здоровый глаз и отхлебнул еще пива. – Боже, надеюсь, это не связано со всем тем дерьмом. А может, и связано. В первую же ночь, когда я взял в руки карты. Проклятые карты.

Мавранос все так же стоял у окна.

– Пого, ты должен рассказать мне о картах.

– Я должен бы, мать его, знать что-то о картах, а я ни черта не знаю; это все равно что позволить ребенку играть с детонаторами или чем-то таким…

– Твой толстяк возвращается.

– Это твой толстяк.

– Заметил окно, смотрит по сторонам. Я не буду шевелить жалюзи, пускай остаются, как есть.

– У меня есть пистолет, – сказал Крейн.

– У меня тоже, но давай-ка, Пого, не будем гнать лошадей. Он садится в машину. Трогается с места. Отличная тачка, уверен, что там стоит родной «ягуаровский» движок. Уезжает, но, сдается мне, уедет недалеко. – Мавранос отпустил жалюзи и повернулся. – Свет в кухне никто не увидит. Неси туда твои конверты.

– Я бы лучше просто оставил их здесь. Мне бы поспать на твоем диване…

– Поспишь позже, а сейчас тащи их в кухню. Я полез во все это ради собственного здоровья.



Крейн так и сидел, уставившись на надпись, напечатанную на обороте леди Иссит, а Мавранос раскладывал фотографии из других конвертов на кухонном столе и читал приколотые к ним записки.

– Так все же, кто все эти люди? – спросил он. Потом поглядел в потолок, прищелкнул пальцами и вновь повернулся к Крейну. – М-м-м… Каким… к какой категории всех вас можно отнести?

Крейн заморгал и тоже посмотрел в потолок.

– О, они… я даже узнаю кое-кого… игроки в покер. Один из них вместе со мною в шестьдесят девятом участвовал в игре в плавучем доме на озере Мид. Он взял большой банк в игре под названием «Присвоение». Он… – Крейн вздохнул. – Он взял деньги за «руку». Я тоже. Остальные, вероятно, участвовали в других играх на озере в ту неделю, и готов поклясться, что они тоже выиграли «присвоение».

Крейн снова опустил взгляд на запись на обороте портрета леди Иссит и уже в десятый раз, если не больше, прочитал: «Диана Смит; возможно, живет вместе с Оззи Смитом; адрес неизвестен; немедленно СБРОСИТЬ». Он почувствовал, что его сердце отчаянно заколотилось, а ладони вспотели.

– Мне… как бы… доводилось иметь дело кое с кем, – проговорил он.

– Можешь позвонить по телефону.

– Я не знаю, где она находится. И не знаком ни с кем, кто знал бы.

– Пого, у меня нет доски для спиритических сеансов.

«Немедленно СБРОСИТЬ».

Он вспомнил, с какой благоговейной заботой держал ее на руках во время продолжительной поездки из Лас-Вегаса в 1960 году, и о том, как она нарисовала его портрет, и попытался вспомнить все, что они говорили друг дружке в последнем разговоре, когда она позвонила ему после того, как он проткнул ногу гарпуном. Когда ей было пятнадцать.

Ему приснилось, что она вышла замуж. Он гадал, есть ли у нее дети. Сейчас ей тридцать, так что, наверно, есть. Может быть, теперь у нее психическая связь с детьми, а не с ним, как было раньше.

Мавранос поднялся и побрел в гостиную; Крейн услышал его тихий голос:

– Только что подъехал голубой пикап, оттуда вылезли трое парней, и они направились к твоему дому.

«Того, что ты поставил в банк, считай, что нет, – любил говорить Оззи. – Это больше не твое. Ты можешь выиграть это, но пока не выиграл, относись к этому как к потраченному, и не следует сетовать на это».

– Поднялись на крыльцо, – сказал Мавранос.

«Конечно, если анте или блайнды высоки, настолько высоки, что ты можешь только «стоять» в доброй дюжине конов, то, что ж, нужно играть лузово».

– Зажегся свет в твоей гостиной, – комментировал Арки. – Теперь в кухне. Во второй спальне. В главной спальне, наверно, тоже, но я отсюда не вижу.

«А если анте настолько высоки, что игроки предпочитают «стоять» только из-за этого, можно поставить все, что есть, и выиграть с самым никудышным раскладом».

Крейн перевернул фотографию и посмотрел на беременную. Потом поднялся, прошел в гостиную и встал рядом с Мавраносом. Крейн смотрел на силуэты, передвигавшиеся в его доме. Один из этих людей, определенно, был очень толст. Наверно, встретил пикап где-то поблизости.

– Мне нужно попасть туда, – сказал он.

– Нынче ночью исключено, а эти ребятишки, вероятно, будут еще пару дней приглядывать за твоим домом. Что у тебя там такое, чего нельзя добыть где-нибудь еще?

– Телефон.

– Черт возьми, я же сказал: пользуйся моим.

– Мне обязательно нужен именно тот.

– Да что ты говоришь? И почему же? – Он говорил, продолжая смотреть в окно.


Крейн посмотрел на поджарый силуэт Мавраноса; в его прищуренных глазах блестел отраженный свет уличных фонарей. Он походил на пирата.

«Можно ли доверять ему? – думал Крейн. – Он, судя по всему, сделал какую-то ставку в этой ситуации, но я готов поклясться, что он одиночка, не связанный ни с кем из этих… этих темных тронов, сил и убийц. Мы были с ним добрыми соседями, и он всегда отлично ладил со Сьюзен».

И, видит Бог, будет просто чудесно обзавестись союзником.

– Ладно, – медленно сказал Крейн. – Если мы оба расскажем друг другу все, что знаю… тьфу, что знаем сами… об этих делах…

Мавранос с ухмылкой повернулся к нему.

– Ты хочешь сказать: выложим карты на стол?

– Совершенно верно. – Крейн протянул правую руку.

Мавранос обхватил его кисть мозолистой, испещренной шрамами ладонью и дважды крепко встряхнул.

– Идет.



Спустя восемнадцать часов, глубокой ночью в пятницу, Крейн на четвереньках пробирался по полу собственной гостиной к телефону; он ощущал резь в правой глазнице, и по щеке текла соленая влага.

Незваные гости выключили везде свет, но жалюзи были подняты, и проезжавшие автомобили, неоновые вывески и уличные фонари заливали комнату пляшущим тусклым светом.



За десять минут до того Мавранос остановил свою машину перед домом Крейна, вышел и не спеша подошел к парадной двери, чтобы наверняка привлечь внимание всех, кто мог следить за домом. Постучав и не получив ответа, он вернулся к автомобилю, просунул руку в открытое окно и трижды нажал на клаксон – два коротких и один длинный гудок.

Крейн ждал в переулке за домом.

Как только раздался первый короткий гудок, Крейн отодвинул доску в заборе и пролез через дыру; второй гудок застал его на середине перебежки через темный двор по запущенному газону, а когда зазвучал третий гудок, он уже разбил кулаком в перчатке окно своей спальни и выбирал осколки из нижнего края рамы, чтобы пролезть в комнату и перевалиться через кровать.

К тому времени, когда гудок умолк, он стоял около кровати. В доме было тепло, почти жарко; обогреватель проработал прошлую ночь, весь день и половину этой ночи, и духовка, конечно, была включена.

Он снял рабочую перчатку, которую дал ему Арки, и бросил ее на пол.

Спальня была разгромлена. С кровати сдернули одеяла и простыни, матрас распороли, ящики из бюро выдернули и вытряхнули на пол.

Он прошел по коридору к ванной, держась за стенку и ощупывая ногой пол перед тем, как наступить, потому что все было завалено вываленными из шкафов журналами, книгами и одеждой. В ванной было совершенно темно, и ему пришлось на ощупь рыться в коробочках и пузырьках, которые вытряхнули из аптечки в раковину.

Он безудержно зевал; ладони у него вспотели.

В куче, громоздившейся в раковине, он нашарил резиновую грушу и бутылочку с соляным раствором и пожал плечами. «Раз уж ты здесь…» – мысленно сказал он себе.

На ощупь он налил немного раствора в кофейную чашку, чудом уцелевшую в раковине среди разгрома. Потом поднес палец к лицу и нажал на край правого глаза. Приглушенно чавкнув, пластмассовая полусфера вылезла из тефлонового кольца, прикрепленного к двум мускулам глазницы. Медиальная прямая мышца, вспомнил он, и латеральная прямая мышца. Ему вставили это кольцо в восьмидесятом, что ли, году. До этого он носил стеклянный глаз, и ему приходилось ежемесячно ходить к окулисту, который вынимал глаз и промывал. Теперь ему нужно было делать это ежедневно самому, вроде как другие промывают контактные линзы.

Он осторожно опустил искусственный глаз в чашку, а потом набрал в грушу немного раствора и начал промывать струйкой пустую глазницу.

Он не сделал этого с утра, и поэтому сейчас старательно поливал из груши. Окулист называл эту процедуру орошением полости.

Но, в конце концов, стало уже невозможно делать вид, будто он еще не закончил процедуру. Вообще, зачем он сюда пришел?

Ах да, подумал он. Конечно. Спирт для протирки, стерильная подкладка и пачка стерильного медицинского бинта. Он поставил на место искусственный глаз, в очередной раз зевнул и продолжил копаться в темноте. У него, похоже, не было сил глубоко вздохнуть.



Поклясться могу, они его обрезали, думал он теперь, проползая на четвереньках по собственной гостиной и смаргивая с глаза лишнюю жидкость. Не могли не обрезать. Он тащил с собой бинты и бутылку со спиртом, завернутые в рубашку, которую он вынул из корзины для грязного белья.

Он снял телефон со стола, поднял трубку, глубоко вдохнул и медленно, с облегчением, выдохнул, услышав гудок. Они не обрезали линию.

Что ж, подумал он.

Он осторожно положил трубку на рычаг.

Потом он расчесал дрожащими пальцами волосы и огляделся по сторонам.

Сразу было видно, что все телефонные книги исчезли – не только потрепанный блокнот со страничками на спирали с записями от руки, но и большая «Пасифик Белл – белые страницы», и «Желтые страницы» тоже. «Наверно, многие и там делают записи, – думал он, – на полях и задних страницах, и, может быть, ставят значки рядом с печатными строками, чтобы выделить одного определенного Джонса из колонки других. Интересно, какого рода звонки предстоит получить моим старым знакомым?»

Он отмотал пару ярдов стерильного бинта и подложил ленту под ногу.

Потом выпрямился, сидя, и с минуту смотрел через оконное стекло на темную лохматую крону пальмы, покачивающуюся под ночным ветерком. Он не решался поднять голову выше, так, чтобы его можно было увидеть с улицы, но мог сидеть, скорчившись, на полу и смотреть на пальму. «Она снаружи той дыры, в которой сижу я, – думал он. – Ей всего-то нужно тянуть питательные вещества из земли и готовиться к завтрашнему сеансу фотосинтеза, и так каждый день».

Немного посидев так, он вздохнул, вынул из кармана складной нож «шрейд», который дал ему Арки, и раскрыл его. На широком четырехдюймовом лезвии виднелись пятна копоти, потому что Арки подержал его над горящей конфоркой своей плиты, но Арки посоветовал вдобавок протереть лезвие спиртом.