После войны

О да, еще как. Как и у других, война прошлась по его жизни тяжелым катком, но говорить об этом он не мог. Ни за этим, ни за каким другим столом. Он не испытывал желания сравнивать шрамы и последний час дымил как паровоз, пытаясь спрятаться за завесой дыма.

– Полковник?

Он передал бутылку Урсуле:

– Прошу прощения. Я пропускаю ход. Ваша очередь, фройляйн.

– Вы должны сказать хоть что-нибудь, полковник. Что угодно.

– Не сейчас, – отказался он. – Говорите вы.

Урсула положила руку на бутылку.

– Если бы не война… я бы все еще была замужем. У меня могли быть дети. Я бы все еще преподавала в Рюгене. Я бы не потеряла брата. Если бы не война, мне не пришлось бы идти пешком по замерзшему морю.

– Вы убегали от нас? – встрял Кутов.

Урсула кивнула.

Он засмеялся:

– Думаете, англичане будут обращаться с вами лучше!

Урсула взглянула на русского:

– Да.

– Они не пережили того, что пережили мы, – сказал Кутов. Еордость того, кто пострадал больше всех, вышла наконец наружу.

– Есть вещи, которые даже война не оправдывает, полковник. Что бы вы ни пережили.

– Продолжайте, фрау Паулюс, – сказал Зигель.

– Если бы не война, мне бы не пришлось идти пешком от Рюгена до Гамбурга. И видеть… каким жестоким может быть человек. И каким… добрым.

– Подробности, фройляйн, подробности! – потребовал Кутов.

Урсула вперила в русского жесткий взгляд, будто именно Кутов терзал ее день и ночь. Казалось, он почти гордился тем, что вызвал ее негодование.

– Если бы не война, я бы не увидела жестокости русских солдат, изнасиловавших пожилую женщину, а потом забивших ее до смерти. Если бы не война, я бы не узнала доброты их командира, убедившего своих подчиненных пощадить меня и отпустить.

Кутов тут же отмахнулся:

– Считайте, что вам повезло.

Еще одно состязание взглядов между Урсулой и Кутовым, которое выиграл русский – улыбнулся, а потом рассмеялся. Но остальные в этот раз не засмеялись вместе с ним. Льюис был рад, что рекомендовал Урсулу на должность переводчика в Лондоне и что она приняла предложение. Еще месяц в компании с Кутовым – и дело наверняка закончится международным скандалом.

Зигель попытался продолжить:

– Итак, полковник, у вас теперь несправедливое преимущество перед всеми нами. Мы ничего не знаем о вас.

Льюис побарабанил пальцами по столу:

– Я бы хотел пойти спать. Нам рано вставать.

– Ну же. Неужели все настолько плохо, полковник? – уговаривал Зигель.

– Эта игра не по мне, джентльмены.

Взвинченная перепалкой с Кутовым, Урсула раздраженно повернулась к Льюису:

– Вы послушали всех нас, и будет только справедливо, если вы тоже что-нибудь расскажете.

– Правильно, – согласился Зигель, хлопнув по столу. – Вы должны выложить что-нибудь на стол, полковник. Каждый из нас обнажил душу. Фэйрплей и все такое.

Урсула взяла бутылку и поставила перед Льюисом. Он посмотрел на нее, но не взял. Урсула нетерпеливо схватила бутылку.

– Ну хорошо. Как ваш переводчик, я переведу за вас. Думаю, я знаю, что сказал бы полковник.

Она взглянула на Льюиса, и ему вдруг захотелось забрать бутылку у нее из рук.

– Если бы не война, полковника Моргана здесь не было бы, и он не предложил бы мне работу, и я бы не собиралась в Лондон. Так что спасибо вам за это. Если бы не война, полковник Морган мог бы жить тихо и спокойно где-нибудь в Англии или в Уэльсе. Не знаю. Если бы не война, полковник Морган мог бы проводить больше времени со своей семьей. Если бы не война, он не потерял бы сына и не загружал себя работой, чтобы не думать об этом. Хотя сын здесь, у него в сердце.


И Урсула переставила бутылку от Льюиса в середину стола.

Кутов захлопал. Зигель одобрительно кивнул.

Льюис чувствовал, как что-то разбухает, разрастается в груди. День и ночь он работал и работал, не щадя себя, только чтобы не подпускать к себе этого призрака, не оставаться с ним наедине, но теперь тот пришел, как кредитор за долгом, и требовал свое. Льюис сглотнул, сдерживая подступившие слезы. Весь хмель, казалось, ушел в ноги, и он, пошатнувшись, ухватился за спинку стула. Потом легонько похлопал Урсулу по руке:

– Хороший перевод. – Он поклонился мужчинам: – Я на боковую. Джентльмены. Фрау Паулюс. Спокойной ночи. Spokoynoy nochi. Bonne nuit. Gute Nacht.





11




Рихард затормозил у ворот Бернэмов. При этом «остин» так дернулся, что ей пришлось опереться рукой о приборную доску.

– Dieses englische Auto ist Scheise, – пробормотал шофер и тут же, устыдившись, извинился: – Entschuldigung[73].

Даже без ежедневных уроков она прекрасно поняла эти слова.

– Не волнуйтесь, Рихард. Это просто из-за холода. Согласна, не самая лучшая на свете машина. Спасибо, что подвезли. На самом деле это гораздо ближе, чем я думала. – Рэйчел сопроводила свои слова соответствующими жестами – пальцы обозначили шаги, рука – небольшое расстояние, а в завершение легко коснулась его локтя.

– Вы хорошая женщина, – сказал он по-английски.

Шагая по подъездной дорожке Бернэмов, Рэйчел чувствовала, что комплимент Рихарда ей приятен, но в то же время он оставил какой-то осадок. Она совсем не чувствовала себя «хорошей». Поступки последних недель определенно лишили ее права на такую похвалу.

Если кто и мог увидеть ее насквозь, так это Сьюзен Бернэм. Приглашение на чай выглядело теперь потенциальной ловушкой. Обнаженные чувства, пикантная ситуация – лакомство для Сьюзен. За чаем в гостиной Бернэмов Рэйчел решила предпринять отвлекающий маневр.

– Ты ведь слышала о герре Кениге? Учителе Эдмунда?

– Да. Кит говорил. Тайная полиция. Думаю, его расстреляют.

Рэйчел кивнула.

– А вы что же, не проверили его биографию?

– Проверили. Но он написал не то, что было на самом деле. Заполнил анкету, как и все. Ловко обошел все опасные пункты. Указал, что был директором школы в Киле. Льюис считал его вполне надежным.

– Как его поймали?

– Кто-то из знакомых донес.

– Что ж, умение отбирать благонадежных людей явно не входит в число талантов твоего мужа.

Вместо того чтобы защитить мужа, Рэйчел поднесла чашку к губам и обожглась. Подула на чай, вызвав на поверхности небольшую рябь, и принялась разглядывать чашку. Она всегда была неравнодушна к красивой посуде и разбиралась в фарфоре, но эта пара, расписанная узором «голубой лук», была просто изумительна. Она подняла чашку, чтобы посмотреть на торговый знак производителя снизу, и увидела эмблему из синих скрещенных мечей, указывающую на город на Эльбе близ Дрездена, где делали лучший в мире фарфор. Как интересно. Чашка сделана в городе, который стоит на той же реке, что течет всего в нескольких сотнях ярдов отсюда. В апреле было двадцатилетие их с Льюисом совместной жизни, а она всегда дарила что-то символическое. Символом двадцати лет считается фарфор.

– Мейсен, – сказала она.

– Достался нам вместе с домом. Тут вообще полно всего.

Дом Бернэмов оказался роскошнее, чем давала понять Сьюзен. Она так бурно восторгалась великолепием виллы Люберта, что Рэйчел представляла жилище подруги куда более скромным. Не такой большой, как дом Люберта, этот был роскошен по-своему и, быть может, немного слишком благороден, немного слишком изыскан для Сьюзен Бернэм. Они обе – серые кукушки в пышных гнездах других птиц.

– Я бы пригласила тебя на Рождество, но мы его особо и не праздновали – Кит этого не выносит.

– Спасибо. А у нас все прошло чудесно.

– Твой муженек точно не домосед. За все время здесь я встречала его только раз.

– Думаю, в глубине души он рад был уехать.

Рэйчел совсем не собиралась этого говорить, и Сьюзен Бернэм тут же оживилась, как учуявший кровь хищник.

– А он взял с собой свою переводчицу?

– Не знаю, не сказал. Наверное.

– Кит видел ее как-то за ланчем. Говорит, мол, «у Льюиса прямо богиня, а не переводчица». Мой муж обычно не замечает таких вещей… должно быть, так оно и есть. Ты не проверяла, нет?

– Нет.

– Неужели это не вызывает у тебя… ни капельки подозрений? Слышала про капитана Джексона?