После войны

Ей захотелось, чтобы кошка остановилась и она смогла как следует разглядеть ее. Чтобы кошка заметила ее, повернула голову, встретилась с ней взглядом и подала какой-то знак. Но животное, не оглянувшись, растворилось в ночи.





8




Люберт и Фрида ужинали вареными яйцами и черным хлебом с маргарином. Удивительно, как легко человек приспосабливается к новым условиям и отказывается от привычных претензий. Даже в последний, самый тяжелый год войны такую еду они посчитали бы жалким перекусом, сейчас же Люберт смаковал каждый кусочек. И даже противный, вязкий маргарин «Петерсен» казался деликатесом.

– Фрида, передай, пожалуйста, маргарин.

Фрида подтолкнула через стол фарфоровую чашку и обмакнула краешек хлеба в сваренное всмятку яйцо. Лоснящийся лоб, заплетенные в косички волосы, грязные от кирпичной пыли руки… Она сидела ссутулившись, ее молчание за столом сделалось таким обычным, что Люберт уже не обращал внимания и взял привычку читать за едой, чего Клаудиа терпеть не могла, – еще один признак, что влияние покойной жены слабеет. «Стефан, ты не присоединишься к нам? – спрашивала, бывало, она посреди его одинокой трапезы, отрывая от газеты. – Неужели мир бранящихся мужчин для тебя интереснее, чем я?»

Сейчас «Ди Вельт» лежала на столе, раскрытая на репортаже о немцах, живущих в лагерях британской зоны. После того как он так безрассудно поцеловал фрау Морган, Люберт не удивился бы, получив уведомление о выселении. И хотя она быстро простила его, он чувствовал – в комнатах внизу что-то назревает. Может, он больше похож на свою дочь, чем готов признать. Они оба своевольные и безрассудные. И, как и она, он не раскаивался в содеянном.

– Вчера вечером я видел, как кто-то пытался влезть в дом Петерсена. – Мысли о Клаудии побудили его к попытке поговорить с дочерью. – Хотел остановить, а потом подумал: да пусть пользуется. Просто позор, что все эти дома стоят пустыми. Полная бессмыслица.

Фрида даже не взглянула на него.

– Бедный Петерсен. – Люберт намазал маргарином еще один кусок хлеба.

Они довольствовались убогой комнатой прислуги, но их существование было поистине роскошным в сравнении с жизнью соседа, ютящегося в бараке. Маргариновый магнат владел некогда «роллс-ройсом», скаковой лошадью и парусной яхтой, на которой ходил вверх и вниз по Эльбе, точно какой-нибудь эрзац-фон Шпее. Особняк Петерсена стал первым на Эльбшоссе, который реквизировали вместе с яхтой, автомобилями, лошадью и гордостью; Петерсена не только унизили выселением в бараки в Гамме – все девять месяцев после реквизиции дом стоял пустым: то ли не понадобился англичанам, то ли о нем просто забыли.

– Как дела на развалинах?

– Это тяжелая работа.

– Твоя мама гордилась бы тобой.

– Ты забыл? Она умерла.

– Не забыл, Фриди. Как я мог забыть? Я искал ее столько месяцев, не хотел смириться с этим. Теперь смирился.

Дальше в своих попытках достучаться до дочери он не заходил – дальше начиналась стена. И пробиться через эту стену ее гнева не получалось. Стук в дверь избавил от дальнейших бессмысленных потуг.

– Войдите, – сказал Люберт, ожидая увидеть Хайке.

Это была Рэйчел. Люберт вскочил – больше от внезапности ее появления, чем из вежливости. Вот оно, начинается. Насколько он знал, Рэйчел впервые поднялась на их этаж. Возможно, полковник ждет внизу, чтобы поговорить с ним. Они поболтают о погоде, а потом он вызовет Люберта на дуэль.

– Фрау Морган.

Рэйчел одним взглядом окинула скромную каморку, мысленно сравнив ее размеры со своей гостиной.

– Я нашла это… в ящике комода. Подумала, что должна вернуть. – Она протянула гранатовое ожерелье Клаудии.

Люберт взял ожерелье, и его тяжесть в ладони, негромкий стук камней всколыхнули воспоминания. Эти гранаты он купил Клаудии в период ухаживания, страшно нервничал, боялся, что она высмеет ожерелье, которому не сравниться с ее семейными драгоценностями. Но искренний восторг Клаудии тут же усмирил панику, подтвердив то, на что Люберт надеялся: богатство для нее – не главное.

– Спасибо, фрау Морган. Фрида, оно должно быть твоим. – Он передал ожерелье дочери. Девушка взяла его и, не сказав ни слова, сунула в карман.

Рэйчел посмотрела на Фриду:

– Я тут подумала, может, ты захочешь сделать что-нибудь со своими волосами. Мы… я пригласила на завтра парикмахера.

Она взглядом попросила Люберта перевести.

– Фриди, – сказал Люберт по-немецки, – фрау Морган любезно предлагает тебе сделать прическу. Что скажешь?

– А что не так с моими волосами?

– Все так. Но… думаю, юной девушке красивая прическа всегда к лицу. Хорошее предложение.

– Я вовсе не настаиваю, – сказала Рэйчел, повернувшись к Люберту. – Фрида может не давать ответ прямо сейчас. Рената придет лишь завтра. Если Фрида захочет, пусть будет дома во второй половине дня.

А ведь она сегодня другая, подумал Люберт. Куда-то исчез ее жесткий, непробиваемый панцирь.

– Спасибо. Фрида?

– Danke, – буркнула Фрида. Не слишком любезно, но все-таки благодарность.




Скелет опаздывал. Может, из-за снега, хотя прежде герра Кенига непогода не останавливала. А может, виной его слабая грудь, он ведь как-то сказал, что из-за больных легких его не взяли в вермахт. Хотя в последнее время учитель выглядел получше, не такой бледный, порой даже слабый румянец на щеках проступал, это уже не тот дряхлый старик, каким Эдмунд увидел его при первой встрече. Кекс с молоком, что приносила Хайке, и шоколад, который подсовывал учителю Эдмунд, пошли старику на пользу. Он даже начал снимать пальто во время уроков. Более того, заговорил о своих надеждах.

Эдмунд следил за лужайкой с напряжением часового, дожидаясь, когда на ровном белом фоне появится темная фигура. Он ждал учителя с особенным нетерпением. Сегодня их последний перед Рождеством урок, и он приготовил Кенигу подарок: четыре сотни сигарет. Кениг обменяет их на Persilschein и сможет начать новую жизнь в Висконсине, у брата с рогатым «бьюиком». Поначалу отклонив предложение, учитель потом передумал и сказал, что, если «гамбургский Робин Гуд» поможет ему попасть в Америку, он будет крайне признателен (главное, никому ничего не говорить). Лестное сравнение с прославленным английским героем-грабителем добавило Эдмунду смелости: брать сигареты для бездомных мальчишек оказалось совсем нетрудно, потребовалось всего две вылазки, чтобы добыть необходимое количество. Все четыре сотни, тайно пронесенные вниз в докторской сумке, которую он использовал для игрушек, лежали теперь возле пустого стула герра Кенига.

Вошла Хайке с кексом и стаканом молока, а герр Кениг так и не появился.

– Привет, Эдмунд.

– Привет, Хайке.

Когда немецкий Эдмунда улучшился, они стали разговаривать друг с другом с кокетливой уверенностью, выбрав приветствие, напоминавшее о его, уже давней, лингвистической оплошности.

– Как ты сегодня?

– Сегодня я очень хорошо.

– Ты вкусная девушка.

– А ты вкусный мальчик.

Она поставила поднос на кофейный столик.

– Где герр Кениг?

Эдмунд пожал плечами.

Хайке подошла к окну, ее нога оказалась в опасной близости от подарка Эдмунда. Развернувшись, она изобразила Кенига: лапками скрючила руки, поджала в ниточку губы и сморщила нос – вылитый грызун.

– Может… он еще под землей! – Смешно у нее получалось на любом языке, и Эдмунд рассмеялся, хоть и чувствовал, что это не совсем хорошо по отношению к учителю. Хайке поводила носом по сторонам, будто принюхиваясь, и остановила взгляд на книге: – Что это?

Эдмунд посмотрел на иллюстрированный немецкий перевод «Путешествий Гулливера», который одолжил ему Люберт и который герр Кениг заставлял его читать вслух, и показал свою любимую картинку: Гулливер, связанный лилипутами.

Хайке изумленно округлила глаза.

– Почитай мне… – приказала она.

Эдмунд открыл книгу наугад и начал читать по-немецки, уверенно и бегло: «Это заставило меня задуматься над светлой кожей наших англичанок, которые кажутся нам такими прекрасными только потому, что они одного с нами размера и их недостатки не рассматриваются через увеличительное стекло, где мы находим путем эксперимента, что самая гладкая и самая белая кожа корява, груба и отвратительного цвета».

– У английских леди самая лучшая кожа, – сказала Хайке. – Посмотри на свою маму. У нее прекрасная кожа.

Эдмунд кивнул, хотя никогда и не думал, что у его мамы прекрасная кожа, и не сравнивал англичанок с немками – к тому просто не было повода.

Хайке взялась изучать собственную кожу перед зеркалом над каминной полкой, поворачивая подбородок и так и этак, похлопывая, чтобы порозовели щеки, и выискивая недостатки.

– Джентльменам нравится моя кожа. Некоторые говорят, что она как персик. А что ты думаешь? Правда, как персик?

Слово было не совсем знакомое, но Эдмунд понял, о чем речь, когда Хайке изобразила, как надкусывает сочный фрукт.

– Тебе нравится моя кожа?

Эдмунд пожал плечами.

– Грубый английский мальчик, – сказала она. – Думаешь, у меня нет поклонников?

Слово «поклонники» Эдмунд тоже не знал, но Хайке продолжила делиться сердечными тайнами:

– Мой Иосиф ушел на Восточный фронт, да так и не вернулся. Может, придется найти англичанина. Как, по-твоему, стоит выходить за англичанина? Что думаешь, Эдмунд?

Уж не просит ли она жениться на ней? Он опять пожал плечами.

Хайке карикатурно погрозила пальцем:

– Не трогай кекс герра Кенига! – Она состроила еще одну крысиную гримаску и вышла из комнаты.

Эдмунд посмотрел на кекс и стакан молока, но они пробудили в нем вовсе не аппетит, а грусть. Каждый раз, когда подходило время перерыва, Эдмунд старательно глядел в сторону или утыкался в книгу. Он делал это отчасти из уважения – понимая, что смотреть на человека в такой момент неприлично, – а еще и потому, что вся процедура – с жеванием, причмокиваниями, глотанием, сбором крошек и облизыванием – выглядела отвратительно. Все равно что потереться шерстяным свитером об испачканную стену.

Часы тикали, и тиканье уже звучало как надоедливое «Ке-ниг, Ке-ниг, Ке-ниг». Через несколько минут Эдмунд отложил книгу и подошел к окну.

– Ке-ниг, Ке-ниг, Ке-ниг – где же ты?

Учителя все не было, но на подъездную дорожку свернул отцовский «мерседес», черный корабль, рассекающий антарктические льды. Отец никогда не приезжал домой днем, он исчезал перед завтраком и возвращался уже затемно. Почему сегодня так рано? Может, подобрал герра Кенига по дороге?

Но отец вышел из машины один. Наклонился. Достал портфель и папку. А потом повел себя как-то странно: вместо того чтобы пойти прямо к крыльцу, остановился и посмотрел на дом, словно обдумывая какое-то важное дело. Вот он глубоко вдохнул, выдохнул, выпустив облачко пара, медленно поднялся по ступенькам и вошел через переднюю дверь. Каблуки его были подбиты железными набойками, и шаги звучали громко и четко. Эдмунд бросил взгляд на сумку с добычей, но прятать ее было слишком поздно. Отец уже стоял в дверях.

– Привет, Эд.