Покорители крыш

Перо Софи зависло над этим «2». Затем она поставила рядом большой вопросительный знак. Подчеркнув его красными чернилами, она сунула листок в карман и отправилась искать Чарльза.

Номер Чарльза был уютным, но не слишком парадным. Там стояло два хлипких стула, на которых свой отпечаток оставило целое множество поп, и лежало два ковра, явно купленных по дешевке. Подержанными казались даже прикроватные свечи, но белье при этом пахло лавандой. С реки дул ветер, и воздух был солоноватым на вкус. Софи никогда прежде не чувствовала себя в гостинице как дома. Обычно в гостиницах ей было не по себе.

Гостиница находилась в высоком, узком здании, втиснутом между двумя более массивными жилыми домами. Она была дешевой, поскольку, как только что узнала Софи, туалета в ней не было — только деревянный сарайчик в саду, — но в остальном все было замечательно. Из окна было видно, как к реке стремятся узкие улочки с кафе на тротуарах.

Софи села к Чарльзу на кровать и подпрыгнула. Над кроватью был нарисован мужчина с бородой, которая завивалась на самом кончике.

— Мне нравится его борода, — сказала Софи. — Он мог бы пользоваться ею, как кистью.

Чарльз удивленно поднял глаза.

— Что? — Тут он рассмеялся. — Ты нашла ванную?

— Да. Но нам придется делить ее с семейством пауков. А еще там птичье гнездо на потолочной балке. Мне понравилось.

— Хорошо. Пойдем посмотрим твой номер? Давай я понесу виолончель. Нет? Как хочешь.

Номер Софи находился на чердаке гостиницы. Смотреть там было не на что. Дверь оказалась так мала, что Чарльз остался снаружи, и Софи вошла внутрь одна. Когда она положила виолончель, в комнате почти не осталось места.

— Смотри! — сказала она.

На стенах были как попало развешаны чернильные наброски, на которые падала основная часть света. Наброски были сделаны быстрыми черными мазками и как будто шевелились в своих рамах.

— Мне они нравятся. Выглядят очень по-французски.

— Они похожи на музыку, — сказал Чарльз. Он вобрал голову в плечи, заглянул внутрь и спросил: — Окна нет?

— Только слуховое, — ответила Софи.

Маленькая кровать была закрыта балдахином из белого хлопка, но верхней панели над балдахином не было. В покатой крыше было окно. Посмотрев на него, Софи поняла, почему Чарльз сначала его не заметил: дело в том, что стекло было так густо покрыто птичьим пометом, что совсем сливалось с белым потолком.

— Думаешь, оно открывается? — спросила Софи.

— Думаю, у нас лишь один способ узнать.

Чарльз протиснулся в комнату и положил свою газету на кровать. Встав на газету, он попытался открыть окно. Рама не поддалась ни когда он толкнул ее руками, ни когда постучал по петле своим зонтом.

— Петля заржавела, — пояснил он. — Но это решаемо. Его не закрасили наглухо, так что проблем не возникнет.

— Думаешь, в гостинице есть масло?

— Вряд ли. Найдем тебе масло завтра.

— Спасибо. — Софи залезла на кровать и попыталась разглядеть хоть что-то сквозь прорехи в голубином помете. Там виднелись красные трубы и голубое небо. — У меня сейчас сердце выпрыгнет из груди. Все это кажется таким знакомым, Чарльз, но я не знаю почему. И все-таки это мне знакомо. Ты мне веришь?

— Ты о Париже?

— Да. Может быть. Но я, вообще-то, думала о печных трубах. Они кажутся знакомыми — и цвет у них прекрасный.

Чарльз был ученым, а ученым, как он всегда повторял, положено все замечать. Должно быть, в голосе Софи он услышал, как ей хочется побыть одной, и быстро пошел к двери.

— Осмотрись здесь, Софи. Через полчаса найдем карту и отправимся на улицу Шарлемань. Если она возле реки, вряд ли это далеко отсюда.





9





Найти улицу Шарлемань оказалось несложно. До нее было всего десять минут ходьбы по мощеным улицам, среди горшков с алыми гвоздиками на окнах и детей с горячими булочками на дорогах. И все эти десять минут сердце Софи подпрыгивало в груди, танцевало чечетку и вообще не поддавалось никакому контролю.

— Не дергайся, — шепнула она себе. И добавила: — Хватит. Перестань.

— Ты что-то сказала? — спросил Чарльз.

— Нет. Это я с голубями разговариваю.

Над витриной мастерской висела табличка. За стеклом на шелковой подушке лежала скрипка, а рядом с ней — немного цветов. Все, кроме скрипки, было покрыто пылью.

Внутри мастерская оказалась забита до отказа: еще немного, и все вот-вот посыпалось бы с многочисленных полок. Как только они вошли, Софи втянула живот и нервно посмотрела на Чарльза. Он был ужасно длинным и не всегда смотрел, куда ставит ноги.


— Здравствуйте? — сказала Софи.

— Добрый день? — добавил Чарльз.

Никто не ответил. Они замерли в ожидании. Прошло пять долгих минут. Каждые десять секунд Софи восклицала:

— Здравствуйте? Бонжур? Есть кто-нибудь?

— Похоже, здесь никого нет, — сказал Чарльз. — Может, вернемся позже?

— Нет! Давай подождем.

— Простите? — снова попробовал Чарльз. — У меня здесь девочка, которая жить не может без виолончели. Ей нужна ваша помощь.

Послышался шум, как будто чихнула лошадь, после чего дверь за прилавком отворилась и на пороге, протирая глаза, возник мужчина. Он был сутул, а его живот нависал над ремнем, как будто под рубашкой у него спрятана большая миска.

— Je m'excuse![3] — сказал он и добавил еще несколько фраз по-французски.

Софи улыбнулась вежливо, но безучастно.

— Э-э, — протянула она.

— Pas du tout[4], — произнес Чарльз.

— Что он сказал? — прошептала Софи.

— Ах! — улыбнулся мужчина. — Я сказал, что как раз задремал. Вы англичане. — Он говорил с сильным французским акцентом, но без запинок. — Могу я вам помочь?

— Да! Надеюсь, сможете. — Софи положила табличку на прилавок и скрестила все пальцы. — Вот.

— Эта табличка была прикручена к крышке футляра для виолончели, — пояснил Чарльз. — Можете нам что-нибудь о ней рассказать?

Мужчина, казалось, совсем не удивился.

— Bien sûr. Конечно. — Он повертел табличку в руках. — Это моя табличка. Я сам делал гравировку. Такие таблички крепятся внутри футляров, под зеленым сукном.

— Да! — Софи расправила пальцы и тут же снова их скрестила. — Именно там она и была!

— Тогда она довольно старая, — сказал мужчина. — Мы перестали использовать медь десять лет назад. Как оказалось, под сукном она тускнеет.

— Почему вы крепите их под сукном? — спросил Чарльз. — Разве не стоит держать их на виду?

— Что за вопрос! Так они не царапают виолончель, но при необходимости адрес можно проверить.

— Может… — Софи задержала дыхание, а затем разом выдохнула, чтобы спросить: — Может, вы помните, от какой она виолончели? Помните, кто ее купил?

— Конечно. Виолончели дороги, дитя мое. За жизнь их сделаешь от силы двадцать. Видите серийный номер? 291054. Это значит, что виолончель была размером двадцать девять дюймов[5]. За последние тридцать лет я сделал всего три таких инструмента. Размер обычной виолончели, как вы, конечно, знаете, составляет тридцать два дюйма.

— Но кто купил именно эту? — Софи подвинула к нему табличку, лежащую на прилавке. — Меня интересует только она.

— Именно эту виолончель, насколько я помню, купила женщина.

— Женщина? — Внутри у Софи все так и затрепетало, но она постаралась не выдать волнения. — Какая женщина?

— Вроде бы красивая.

— Вы не могли бы описать ее подробнее? Как давно это было?

— Лет… пятнадцать назад. Может, больше, может, меньше. Для красивой женщины она казалась вполне обычной. Красивые женщины, на мой взгляд, все немного странные.

— Какая она была? — спросила Софи. — Прошу вас, расскажите больше!

— Высокая, кажется.

— А еще? Еще? — не унималась Софи. Подтянув ко рту горловину джемпера, она зажала ее зубами.

— Еще? Боюсь, многого я вам не скажу.

— Прошу вас! — В ушах у Софи шумело. — Это важно. Это очень, очень важно!

— Помню, у нее были пальцы музыканта. Очень бледные, как корни дерева.

— А еще что-нибудь помните? — спросила Софи.