Пока смерть не обручит нас

Господи, какие дурацкие суеверия. Да мало ли чего молоко скиснуть могло. Может коровы сена не свежего съели или болезнь у них какая-то. А может и правда жарко было ночью.

— Там, где горе они селятся… питаться приходят человеческой болью. Беде быть… ой беде.

— Прекрати истерику! Помолись сходи, исповедуйся. Поди в жбан свой грязи линула вот и скисло молоко. Не баламуть, Даниэлла. Людей переполошишь почем зря! Вечером подоишь Марфу свою.

Я на них не смотрела. Страшно стало, что глаза мои увидят, а я не знаю какого они сейчас цвета. А люди эти неадекватные могут меня во всем обвинить. Я бы не удивилась.

В замке меня встретила Молли и молча, как всегда, провела в мои покои. Мне и самой с ней говорить не хотелось. Хватило ее презрительно сморщенного носа, когда она мои вещи забирала и отдавала распоряжение принести чан с водой.

Потом я долго терла свое тело мочалкой, намыливая его снова и снова пытаясь отмыть мерзкий запах темницы и крысиного дерьма.

Снаружи все еще доносились какие-то крики и возня. Я опять вспомнила бледные лица женщин их дикий ужас перед собственными суеверными мыслями и от чего-то стало не по себе. Накатило гнетущее ощущение, что она права. Та молочница. И в скором времени произойдет нечто очень и очень нехорошее.

Змея на моем запястье прокрутилась пару раз по руке и уставилась на меня зелёными глазами.

— Что смотришь тварь? Я найду способ от тебя избавиться.

Змея дёрнулась и проползла вверх ближе к сгибу локтя. Она опасна для меня… она что-то во мне сдерживает. Я ощущаю эту волну горячей энергии и волнение ползучей гадины.



На спинке единственного стула меня ждала монашеская ряса и головной убор. Я так и представила себе лицо герцога, когда он отдавал приказ одеть меня именно в эту одежду. На столе четки и маленький томик священного писания. Как издевательство над всем, что было свято для Элизабет Блэр. Но не для меня. Хотя, даже какая-то часть меня возмутилась этому откровенному богохульству, этому циничному пренебрежению к вере.

Я думала меня приведут в его спальню, но нет, меня сопроводили в залу для трапез, где герцог восседал за длинным столом и ужинал в сопровождении своих псин, которые, как всегда примостились у его ног.

Когда я вошла в залу, он приподнял голову и поприветствовал меня приподняв кубок.

— Я не дождался пока вы освятите мою трапезу и вознесете вместе со мной молитвы. Ваш Бог на меня не обидится? — его развеселили собственные слова, — Впрочем, меня надо бы сжечь живьём прямо сейчас… Ведь я вас позвал далеко не возносить молитвы. Хотя, если вы споете мне псалмы прежде чем ублажить меня вашим маленьким розовым ротиком я так уж и быть осеню себя крестным знамением.

— Вы богохульник. Что за спектакли с ведьмами вы устраиваете если не верите в бога?

— А зачем мне в него верить? Если он где-то и есть, то точно не в моей обители. Я им проклят так же, как и он мной. А насчёт ведьм, — Ламберт откинулся на спинку кресла, отшвырнув вилку на столешницу, — людям нравится выискивать, выслеживать, верить в приметы и казнить тех, кто, по их мнению, виноват в их несчастиях. Если не станет ведьм, то они начнут искать других виновных… И весьма часто таких находят именно на троне.

Как же чудовищно он красив и еще более чудовищно умен. У толпы всегда есть жертва и есть удовлетворенность от смерти этой жертвы.

— Подойдите ко мне, Элизабет.

Я сделала несколько шагов по направлению к столу и увидела, как навострили уши его псы, как зарокотали недовольством.



— Тихо, тихо, мои мальчики. Это всего лишь моя игрушка. Привыкайте к ее запаху. Она будет довольно часто меня развлекать.

Омерзительно порочный мерзавец. И именно в этой мерзости все его мрачное обаяние, за которое хочется его убить… и которое в то же время сводит с ума. Как будто он сам обладает какой-то невозможной силой притяжения вопреки здравому смыслу.

— Ближе подойди.

Я подошла еще ближе и остановилась рядом со столом, Морган отодвинулся, разворачиваясь ко мне, вытягивая длинную ногу вперед и глядя на меня из-под тяжелых век с длинными пушистыми ресницами.

— Помнишь, что ты мне обещала?

Я кивнула.

— Умничка девочка. Я всегда хотел, чтоб какая-нибудь развратная монашка опустилась передо мной на колени и качественно отсосала мой член.

Ты можешь исполнить одну из моих грязных фантазий, Элизабет. Приступай.

Как же он похож на себя и в тоже время совершенно другой. Меня сковывает эфемерным узнаванием этих черт лица и пониманием, что это всего лишь сходство. Но какое… какое невыносимо и жестоко идеальное сходство. Где оригинал, а где подделка? Эти грозовые глаза, светло-серые в эту минуту, сверкающие озорством и похотью, предвкушением и триумфом. И я не знаю ненавидеть его в эту секунду или… или любить так как безумно любила Мишу… Как обманчиво похожи его волосы, шелковистые, блестящие, непослушные, матово-смуглая кожа. Не темная от солнца, а имеющая свой темноватый оттенок.

Невыносимо порочный изгиб чувственного рта. Искушение в чистом виде…

— Угощайтесь. Я разрешаю вам выпить со мной для смелости.

Протянул мне свой кубок.

— Пейте. Я хочу, чтоб вы это выпили до дна.

— Я не пью.

— Пьешь. Со мной ты делаешь все что я скажу.

Я практически никогда не употребляла алкоголь. У меня была совершенная его непереносимость. Физическая и моральная. От пары глотков я теряла самообладание, а потом мне становилось плохо, и я могла страдать от головокружения и тошноты.


Я отрицательно качнула головой, и он тут же схватил меня за руку и наклонил к себе. Грозовые глаза остановились напротив моих глаз.

— Пей, я сказал. Не то волью насильно.

Прислонил кубок к моим губам и заставил сделать несколько больших глотков. Терпко-сладкий напиток потек в горло, обжигая, опаляя, разбегаясь по венам. Стало горячо…, и расслабление согрело конечности рук и ног, напряжение мгновенно отхлынуло вместе с приливом крови к лицу.

— Становись на колени, Элизабет и начинай исполнять свои обещания.

Щеки обожгло краской негодования, а разомлевшее предательское тело диким возбуждением. Это ведь он… просто мне снится сон. Это мой мужчина. Иначе меня бы так не пронизывало, не тянуло к нему. Я бы ощутила что он чужой.

— Елизавета…, - почему-то пробормотала я и увидела, как вздернулась идеальная бровь.

— Елизавета?

— Да… называйте меня Елизавета.

Ухмыльнулся невыносимо прочными губами, обнажившими белоснежные зубы. Невольно потянулась к его губам, но он удержал меня за волосы.

— Я назову тебя как захочешь пока ты стоишь передо мной на коленях… Елизавета. — а потом тихо добавил, — поцелуи надо заслужить.

Это сумасшествие ощущать дрожь от желания опустить перед ним на колени и прильнуть ртом к его плоти…и в то же время ощущать покалывание от несостоявшегося поцелуя.

Медленно встать на колени, глядя на него, на его меняющийся, вспыхнувший предвкушением взгляд. Чувствуя, как отдает оно резонансом во мне. Расшнуровывая штаны, а он смотрел сверху вниз, чуть прищурившись и выжидая. Глаза сухо блестят и лицо осунулось от возбуждения, как и всегда.

Я приспустила его штаны и наклонилась вперед, туда, где так терпко и умопомрачительно пахнет им самим. Знакомым до боли запахом. Его плотью.



Провела нагло языком снизу-вверх, опьяненная близостью, элем бегущим по воспалённым венам и задурманившим мне голову, ощущая, как оживает, как становится твёрдым его член. перехватить ладонью у основания, чтобы слегка сжать его, вспоминая как именно он всегда любил и снова провести языком уже от основания до головки. О Боже, зачем я пила этот эль?…Сжимая бедра от вспыхнувшей в низу живота волны жара. Медленно обвела языком головку члена, вбирая в рот, чтобы тут же ошалело выпустить ее. Прикусив губу, когда соски начало покалывать, а грудь словно тяжестью налилась.

Наклонилась, целуя губами бархатный, ставший невыносимо твердым ствол с выступающими венами, создающими особый рельеф.

И на несколько секунд прильнуть к нему губами, языком касаясь мягкой кожи. И тут же ощутить, как впился мне в волосы и отодрал от себя, дернул назад с гортанным стоном, всматриваясь мне в лицо.

— Невинна….она говорит, что невинна… черта с два… — обхватил пятерней мое лицо и его собственные черты искажены злостью. Похотью и какой-то дикостью, — кто учил? Ктооооооо, мать твою, кто тебя всему этому учил?

Дернул за волосы вверх, приближая мое лицо к своему. А я хочу крикнуть «тыыыыыыыыы» и не могу. Меня ведет от алкоголя, от его аромата во рту, от его близости, от вкуса.

— Никто, — прошептала и сдавила его руки, — никто не учил, клянусь.

— Лжешь!

Шипит и трясется всем телом.

— Как же нагло ты лжешь… и какие сладкие твои уста и эта ложь… сладкая… Я безумец не могу от нее отказаться.

Толкнул обратно на пол. Увидеть перед глазами покачивающийся член, налитый кровью, и поплыть только от одного его вида. Закатила глаза когда вошел глубоко в горло и толкнулся в него каменной головкой, дернуться от его стона волной возбуждения.

Чувствовать как останавливается, потираясь о гортань и снова поршнем вбивается в рот, стискивая мои волосы на затылке, а меня разрывает животной похотью дикостью такой же неконтролируемой и я жадно сжимаю его мошонку пальцами, царапая ногтями, давая ему возможность скользить по шершавости языка и сходя с ума от каждого его стона, принять сильно глубоко впиваясь в его грудь ногтями и изнемогая от нахлынувшей волны возбуждения. Язык чувствует каждую скользящую вену и меня ведет от грязных картинок, в которых его член вдирается в меня глубоко и больно. Как когда-то… когда мы были вместе. Я вижу себя опрокинутой навзничь на столе, стонущей от нетерпения. Подняла на него затуманенный взгляд и … и словно ощутила, что он видит тоже самое, что и я. Отдать эти картинки ему… себя распластанную с задранной одеждой и его бешено вбивающегося в мое тело, удерживающего мои ноги за щиколотки, разведя их в разные стороны…

И вдруг он резко поднял меня на ноги, придавил к себе, сжимая мою руку на своем члене, глядя в мое раскрасневшееся лицо своими бешеными глазами.

— Убьююю….узнаю кто и убьююю…

Закатил глаза дергаясь всем телом, выстреливая мне в ладонь горячим семенем, запрокинув голову, скалясь как дикий зверь. Задыхается, выплескивая из себя гортанные стоны.

Тяжело дыша смотрит мне в глаза, скривившись, словно сжигая меня тоской и разочарованием.

— А та сука была права… ты…

Схватил за горло, протащил через всю залу и вдавил в стену.

— Кто? Отвечай кто приходил в монастырь? С кеееем? Я же следил… за каждым шагом. За каждым вздохом!

Я мотаю головой, продолжая хватать его за руки, чтобы уменьшить боль, уменьшить давление на шею.

Он не договорил, оттолкнул от себя так что ударилась головой о стену и чуть пошатнувшись поползла вниз по стене.

— Не оллой тебя, а девкой продажной на пристань.

А мне закричать от обиды хочется, взвыть… проклятое пойло бушует в венах и сводит меня саму с ума. Униженная, с распаленной плотью, оглушенная своим же желанием и ничего не соображающая.

— На конюшне будешь. Подальше от меня. Подальше от дома этого. Вон пошла. Убирайся… Вооон! Пока я тебя не отправил на костер.