Осторожно, меняем судьбы!

В перерыве между деловыми переговорами Агата Смолина заехала в больницу, чтобы забрать результаты анализов, и – мир перевернулся, словно бы она на полной скорости влетела на машине в столб. Все разбилось. Планы, надежды, жизнь.

У врача было усталое лицо. Немного отстраненное – за столько лет повидал всякое, в том числе и такие смертельные, как у Агаты, диагнозы. По-человечески вполне понятная реакция: если бы он реагировал на каждый диагноз-приговор обостренно, то у него никаких нервов бы не хватило; и потом нельзя же корить человека за то, что у него срабатывает естественный инстинкт самосохранения?! К тому же это у себя она одна-единственная, а у него таких, как она, много. Да и случай ее – рядовой, неинтересный. Пациентке сорок семь лет – в принципе, не так и молода, и рак из числа распространенных, и вообще случай типичный: никогда ни жаловалась, ничего не беспокоило, и болезнь себя никак не проявляла, и вдруг – неоперабельная стадия – ничего не сделать.

Агата смотрела на спокойного доктора и глотала слезы. Ей хотелось завыть от страха, да какое там – от ужаса и отчаяния, но она была так воспитана – все в себе, недопустимо выплескивать эмоции, нельзя давать слабину. И, кстати, может, как раз эта ее склонность все запечатывать в себе и привела к жуткому раку, который сжирает ее изнутри? Говорят же, что надо изливать боль, давать выход эмоциям, не копить переживания, не запирать их в себе, потому что обратное как раз и ведет к подобным болезням. Может, и так. Кто теперь знает.

– И что – это все? – тихо спросила Агата.

Врач отвел взгляд.





* * *


– Вот такая у нас героиня, – сказал мистер Четверг с экрана, расположенного в зале для совещаний, – такая история. Что скажете?

– А какие тут могут быть сценарии и ролевые игры? – не выдержала Ая. – Предлагаю вместо этого оплатить женщине врачей и вылечить ее.

– К сожалению, здесь ничего не сделаешь, – сказал Четверг, – вылечить Агату невозможно. Мы показали ее историю болезни лучшим врачам, уж поверьте, Кайгородская, я начал с этого, но… никаких шансов.

– Выходит, все, что мы можем, это скрасить ее… уход? – вздохнул Егор.

Четверг помедлил с ответом:

– Не совсем. Многие люди сейчас доживают свои последние дни, сознавая это. Но, несмотря на страх и боль, многие стараются держаться – живут, вспоминают, обдумывают, готовятся. Ради близких, ради самой жизни. Но наша Агата – другая. Она сразу сдалась, все обнулила и пребывает сейчас в таком мраке, который хуже смерти. Надо это исправить, надо, чтобы она прожила весь отведенный срок по-человечески, с достоинством. Так сказать, с осознанием ценности жизни. А уход, господа криэйторы, ей скрасит похоронное бюро – вы же работаете по другому профилю. Короче говоря, работайте. Каким образом это сделать – решать вам.

Экран погас.

В зале стояла тишина. Ая уставилась в стол, Егор механически чертил что-то в блокноте, Семен вертел в руках игральную колоду, Кирилл закрылся планшетом, а сердобольная Тина смахнула слезу.

– Идей, я так понимаю, ни у кого нет? Ну, так их и не будет, пока мы не поговорим с этой женщиной, – усмехнулась Ая. – Пусть Тина поедет к ней и привезет ее в агентство.

«Почему я?» – отразилось в грустных глазах Тины. «У тебя лучше всех получается контактировать с людьми!» – также глазами ответила ей Ая.





* * *


«И вот это все?» – вновь вопрошала Агата, погружаясь на самое дно отчаяния.

Агата сидела у себя на кухне против окна, за которым открывался серый московский дворик. Во дворе гулял старичок с белой, пушистой собакой, женщина катила коляску с ребенком, стая голубей облюбовала крышу – обычный день; он и для нее мог быть обычным, если бы недавно она не узнала, что не доживет до весны. «Весной меня уже не будет», – подумала Агата, и эта мысль вдруг прорвала то оцепенение, ступор, в котором она пребывала с того дня, когда узнала свой диагноз. Следующей реакцией стало яростное отрицание случившегося. Агата кричала: «Почему я?» – снова и снова. Фаза «острого горя» со слезами и бурным выражением эмоций.

…Да, оказалось, что к таким новостям она совершенно не готова. Она, конечно, раз в пару лет проходила плановую проверку у врача – так, для порядка: сдал анализы и побежал дальше в свою насыщенную жизнь, но и представить не могла, что однажды ей скажут, что, в сущности, бежать уже некуда.

А жизнь у нее действительно до недавнего времени была насыщенная, правда, заполненная преимущественно работой. Агата работала в рекламном агентстве, придумывала людям смыслы и потребности: чего бы им еще такого захотеть и что бы еще такого купить. При этом в жизни самой Агаты смысла не было. Никакого.

…У нее было счастливое детство, такое безоблачное, какое только могут дать обожаемому ребенку любящие родители: поцелуи на ночь, нежное щекотание пяток, заверения в том, что ты – самая лучшая девочка в мире, бесконечные подарки и готовность в любой момент подставить плечо. Детство Агаты долго не кончалось – до двадцати лет – до дня, когда ее родители погибли. В тот день Агата в одночасье стала взрослой; впереди у нее была целая «взрослая жизнь» со всем, что обычно во взрослой жизни случается, включая неудачи и разочарования.

Первое неудачное замужество и вторая проваленная попытка в этом виде спорта, рождение ребенка, собственный рекламный бизнес, который неожиданно пошел вверх; третье замужество и последующее сильное разочарование, потому что муж вскоре предал ее – переписал фирму на себя и оставил ее с кучей незакрытых кредитов, взятых под развитие бизнеса. Агате пришлось выкарабкиваться из полного отчаяния и долговой ямы, снова начинать с нуля. Потребовалось десять лет, чтобы ее финансовая ситуация наладилась, и теперь у Агаты была своя маленькая, но приносящая доход рекламная фирма (на жизнь хватает, особенно, если ты одна и особенно если жить тебе остается пару месяцев).

За эти годы ее единственный сын вырос и уехал в Америку – у него там американская жизнь и американская семья. Возвращаться в Россию он не собирался. Агата знала, что у него все хорошо и что мать ему не нужна. При этом она считала, что ключевые слова здесь: «у него все хорошо», а что она ему не нужна – так и ладно, она ведь его растила не для того, чтобы надеяться на какую-то отдачу. Иногда, примерно раз в три недели, он ей звонил по скайпу, спрашивал про здоровье и погоду в Москве, интересовался ценами на бензин и продукты, на ее вопросы об его жизни неизменно отвечает, что все «ок». Рядом с ним сидела жена – типичная американка, она доброжелательно улыбалась с экрана и вставляла во время разговора пару ничего не значащих фраз на английском. Ближе к финалу разговора к экрану подносят пятилетнего внука Агаты, чтобы бабушка не забывала, как он выглядит. А выглядел он, с точки зрения Агаты, как маленький, но уже готовый американец – ни бум-бум по-русски. Агату это огорчало. Ей бы хотелось, чтобы ее внук знал русский язык (а как же великая русская культура – псу под хвост?!), но кто бы ее слушал… А кроме сына, американской невестки и американского ни бум-бум внука у Агаты никого не было. Только коллеги по работе и соседи по подъезду.

Вероятно, личная жизнь у нее не задалась потому, что она все время сравнивала своих кавалеров со своим отцом, – хотела семью, как у ее папы с мамой, и сравнение всегда было не в пользу ее мужчин. А потом, как быстро выяснилось, по большому счету, кроме мамы с папой, она оказалась никому не нужна. Наверное, единственная претензия, которую Агата могла бы предъявить родителям, – та, что те любили ее слишком сильно – сильнее не бывает, и тем самым обрекли ее на одиночество, потому что все, что было после их любви, казалось ей уже суррогатом, заменителем, не стоящим внимания.

Что же – как сложилось, так сложилось. Бывает ведь и хуже. Собственно, бывает гораздо хуже. И еще неделю назад она это понимала. Но после «вам остался месяц-два», стало ясно, что хуже уже не бывает. Все – приехали. Это финал. Занавес.

Но проблема в чем – что непосредственно до занавеса еще надо как-то дотянуть. Прожить этот долбаный месяц. И вот этого Агата вынести не могла. Она не ела и перестала спать. Пытаясь хоть что-то понять, она поняла только то, что если все так сложилось, то уже ничто не имеет смысла. А значит – никогда и не имело. С каким-то почти сладостным отчаянием она начала методически уничтожать значимые свидетельства своей жизни: сожгла все фотографии, начиная с детских альбомов, разбила несколько памятных безделушек, удалила все свои письма и записи в социальных сетях.

С каждым днем она все больше чувствовала какое-то омертвение и немыслимую черную пустоту, которая вливалась в нее, как яд. Это было нестерпимо – так нельзя было прожить больше ни дня. Дойдя до последней степени отчаяния, Агата просто упала посреди комнаты и завыла: «Господи, помоги мне!» – и… в дверной звонок позвонили.

…На пороге стояла рыжая девушка. Толстая. Улыбчивая. Мало похожая на ангела.

– Ну? – мрачно спросила Агата.

– Я пришла помочь, – сказала девушка, не похожая на ангела. Но голос у нее был добрый, ангельский. – Поехали.

Поехали. Агате было все равно куда. Какая разница?






Офис агентства «Четверг»




Разумеется, происходящее показалось Агате странным: какие-то люди говорят, что хотят ей помочь, какой-то фонд помощи онкологическим больным – бред! Но на размышления, как такое возможно, у нее не было ни сил, ни времени. А как такое вообще может быть, что она умирает в сорок семь лет?! Поэтому к черту все – лишь бы взять у жизни что-то еще. Напоследок.

– Хотите помочь? Ну, так помогите, – Агата заплакала.

– Агата, вы должны быть мужественны, – мягко сказала Ая.

Агата махнула рукой:

– Да пошла ты!

Ая промолчала. Молчали и присутствующие в кабинете Егор, Данила и Варя с Тиной.

Через минуту Агата не выдержала:

– Ладно, извините. Понимаете, я всю жизнь что-то кому-то была должна. Просто не могу теперь слышать о долге.

Ая кивнула:

– Ничего, я понимаю.

– Мы сочувствуем вам, – неловко начал Егор, – но что поделаешь: человек смертен. Тысячи людей в эту минуту узнают о своем смертельном диагнозе и становятся, как говорил один философ, «непоправимо несчастны».

– Я знаю, но лично для меня это ничего не меняет. Я-то действительно непоправимо несчастна. И мне плевать на философию. А, собственно, что вы мне предлагаете, ребята? – усмехнулась Агата.

Агата удивленно смотрела на Аю. Это вот что сейчас та сказала? Что они хотят исполнить какое-нибудь ее желание? И как это понимать? Обычно так бывает в книгах или фильмах – приговоренному к смерти обещают выполнить какое-нибудь его последнее желание; при этом предлагаемый ассортимент желаний несколько ограничен – можно попросить напоследок сигару, или заказать хороший ужин, или свидеться с любимым человеком… Но ей не хочется ни первого, ни второго, а третье так и вовсе невозможно – не с кем ей встречаться. Вы вообще о чем, товарищи?

– Мы хотим исполнить вашу мечту. Любую. Самую прагматичную или, напротив, несбыточную, – улыбнулась Ая.

Агата остолбенела:

– Вы добрые волшебники?

Ая пожала плечами:

– Отчасти – да.

– И что вы хотите? Чтобы я в это вот так поверила, рассказала вам про свои прагматичные и несбыточные мечты, а потом – что? – не выдержала Агата. – Переписала бы на вас свою квартиру и отдала вам свои сбережения? Что вы хотите взамен?!

Она вдруг подумала, что все это похоже на развод – мошенничество чистой воды. Предприимчивые люди находят таких, как она – одиноких, безнадежно больных, для того чтобы прибрать к рукам их имущество.

– Поверьте, нам ничего от вас не нужно! Просто поверьте нам, посмотрите, как оно все пойдет! – сбивчиво и эмоционально воскликнула Тина. – А если вы сможете стать менее несчастной и захотите рассказать о своем опыте, например, в социальных сетях, это сможет поддержать многих людей, оказавшихся на вашем месте!

– Господи, почему я должна вам верить? – простонала Агата.

Ая вздохнула:

– Наверное, потому что человек должен верить в чудо, пока жив. А вы еще живы, Агата.

– Подумайте, чего вы хотите? – спросил Егор. – Страстно? До дрожи? Может быть, вы чего-то хотели в детстве?



Чего мы хотим в детстве? В детстве Агата хотела быть счастливой. И чтобы каникулы длились вечно. И чтобы мама с папой всегда были с ней. Красивое платье хотела и леденцов на палочке. И ящик эскимо от волшебника. Обычные детские мечты. Но было еще кое-что. Особенная, тайная, главная мечта. Однажды Агата с родителями была на Черном море, и папа катал их с мамой на яхте. Солнце золотило морскую синеву, ветер развевал маме волосы, она смеялась, и столько радости было в том солнечном дне, что Агата и теперь вспоминает его как самый счастливый день своей жизни. В тот день Агата сказала отцу, что, когда она вырастет, у нее будет своя яхта.

Папа улыбнулся:

– Отличная мечта, девочка. Пусть исполнится.

Девочка выросла, но ее детская мечта не исполнилась. Всю жизнь Агата работала на износ, кому-то что-то доказывала, но ни яхты, ни просто таких счастливых, залитых солнцем дней, как в ее безмятежном детстве, в ее взрослой жизни не было.

Агата видела обращенные к ней взгляды, но не знала, что этим людям ответить. Ну что – рассказать им, что она, сегодняшняя Агата с созревающей внутри смертью, не хочет ничего, кроме как жить, вцепиться в жизнь, вырваться из капкана?! Зачем об этом говорить? Все равно отменить ее смерть никто не сможет… Надо смириться, принять, быть мужественной, к чему ее и призывает девица-психолог (хорошо же ей рассуждать, когда сама небось абсолютно здорова). Агата вздохнула: ну и какое оно – мое последнее желание?

Хотя, может, этот парень Егор, назвавший себя писателем, прав, и она сейчас должна думать не о «последнем желании», а о чем-то заветном, тайном. О мечте? Когда-то в детстве она любила сказку про цветик-семицветик и про девочку, в руки которой попал этот волшебный цветок, исполняющий желания. Там еще были такие строки: «Лети, лети, лепесток, через запад на восток, через север, через юг, возвращайся, сделав круг. Лишь коснешься ты земли – быть по-моему вели». Агате так нравилась сказка про семицветик, что она требовала, чтобы папа читал ее снова и снова. Потом у Агаты с родителями сложилась игра – они стали ее волшебным семицветиком. Агата просила что-нибудь – говорила в пустоту: хочу в кино – будь по-моему вели! И папа вел ее в кино, или в зоопарк, или в кафе есть мороженое. И таким чудесным образом у нее появлялись и новые платья, и интересные книги, и виноград среди зимы, что во времена Агатиного детства было вообще-то настоящим чудом.

Так вот если бы сейчас в этом самом паршивом дне ее жизни она могла представить себя той девочкой с волшебным цветиком в руках и у нее оставался только один лепесток – для одного желания, что бы она попросила? Она закрыла глаза и снова увидела: солнце, море, яхта, молодые папа с мамой.