Опиум. Вечность после...#2

- Дамиен?! – она удивлена меня слышать и почти сразу догадывается, почему я звоню. - Что случилось? Что с Евой? – в её голосе паника.

- Я у тебя хотел спросить, что с ней. У неё рак?

- Что?

Господи, она тоже не знает.

- Когда вы в последний раз виделись?

- Давно. Пару месяцев назад. Затем она пропала, не поднимала трубку, отвечала сообщениями, что занята. И да, мы говорили месяц назад, коротко. Она просила не беспокоиться, сказала, что заедет на неделе, но так и не появилась. Я чувствовала, что с ней что-то не так. Чувствовала!

- Если чувствовала, почему не нашла её сама? – упрекаю.

- Дамиен… я не её семья. Её семья – ты!

Ещё один нож в сердце.

- Я не почувствовал, - честно признаюсь.

- Что с твоим голосом? - я слышу, как её собственный срывается. – Что там у вас происходит?

- Если б я знал. Мы с женой были на отдыхе, Ева пробралась в дом и пыталась выкрасть моего сына. Её арестовали, я приехал, а она… выглядит так, будто больна. Серьёзно больна. И она не отвечает. Ничего не говорит. Как мумия… Оцепенела. Застыла. Лу, что с ней?

- Кататонический ступор.

- Что это?

- Реакция на стресс. Мощный травматический стресс. Я приеду. Где вы?



Глава 27. Forest In My Head



Ева

Я не знаю, сколько времени прошло, и как его исчислять. Времени в белых стенах моей палаты нет, оно словно растянулось, как жвачка, в тонкую белую нескончаемую нить. Если бы не люди в зелёных костюмах, изредка навещающие меня и вкалывающие разнообразные жидкости в мои вены, я бы подумала, что оно и вовсе остановилось. Я знаю, что нахожусь в клинике. Понимаю, что меня лечат, но главное – осознаю, что мне это необходимо. Иногда я вижу Дамиена, но говорить с ним не хочу. Я не хочу его видеть. С этим лицом связано слишком много воспоминаний, и все они чересчур болезненны.

Мой врач – Эппл, красивая брюнетка, лет сорока, считает, что я не должна уходить от своей проблемы. Не должна пытаться забыть событие, спровоцировавшее настолько сильный стресс, что его результатом стало моё психическое расстройство. Она настаивает, что мне необходимо проработать проблему и принять её. Сжиться с ней, переступить, другого пути нет. А я не хочу признаваться, что стресса в моей жизни слишком много, настолько, что ни один даже самый психически здоровый человек не найдёт в себе сил со всем этим смириться, «проработать и принять». С чего мне начать? С мужчины, который оказался моим родным братом? Который обещал любить и заботиться, и делает всё это, только не в отношении меня? Или с тем, что из всех женщин он выбрал себе в жёны ту единственную, с которой меня связывают самые гадкие события в моей жизни? Что я не могу даже общаться с ним, видеть его ребёнка? Ребёнка… и вот мы подбираемся к главному: я никогда не смогу стать матерью. Это не так чудовищно звучит, как ощущается. У доктора Эппл две дочери и сын, их улыбки украшают её рабочий стол. Как ей объяснить, что моим рукам тоже нужна тяжесть собственного дитя? Что я такая же женщина, как она, как Мелания, и как все прочие, и мне необходимо выносить его, дать ему жизнь и всматриваться в цвет его глаз и волос, когда доктор положит маленькое измученное родами тельце мне на грудь? Что я хочу кормить этой грудью своего малыша, в конце концов? Что она умерла, моя дочь, от многочисленных ушибов и разрывов ещё только зарождающихся тканей? Она никогда не поймёт меня. И никто из них, физически и психически здоровых врачей психиатров, никогда до конца не осознают, что значит перестать быть женщиной, оставаясь лишь существом. Практически бесполым. Я даже не знаю, способна ли на секс теперь. Пациенты с моим типом резекции вполне могут испытывать боль и другие куда более неприятные последствия операции. Мне тридцать и я больше не женщина. Моё тело пустое, выпотрошенное как магазинная курица. И даже сама я похожа на неё – такая же синяя и безжизненная. Я нечто несуразное и никому ненужное. Как это принять? Как привыкнуть к этой мысли, как смириться и жить, но, главное, ЗАЧЕМ мне ТАК жить?

Мысли о суициде – признак глубинных проблем. Мой диагноз -F43.1 «Посттравматическое стрессовое расстройство». Мы с Лурдес едины в этом мнении, и мой лечащий врач Эппл с нами согласна.

Единственное лицо, которое я рада видеть, и которое помогает мне если не принять, то хотя бы на время забыть, это Лурдес. Она приезжает часто, но Дамиен чаще. И хотя мы не говорим с ним, он наведывается каждый день. Каждый. Иногда я вижу его самого, иногда только его машину под окнами моего корпуса. Он нарочно паркуется в неположенном месте, уж не знаю, сколько штрафов заплатил, и хорошо понимаю, зачем он это делает – показывает мне, что ему не всё равно. Что он здесь, рядом, хотя я и не хочу его видеть. А он упорно не оставляет попыток добиться от меня разговора.

Я официально душевнобольной человек, и я в психушке. Мне можно молчать, если я хочу молчать.

Лурдес обещает вытащить меня из белых застенков, но просит поделиться моей тайной. Она утверждает, что знание причины моего расстройства даст ей возможность помочь, разработать стратегию лечения. А это позволит договориться с больницей о моём домашнем лечении под строгим надзором врача Лурдес Соболевой. Хорошего врача, между прочим. Это я - везде пятое колесо, а у Лурдес - достижения и репутация в профессии.

Мы гуляем в сквере, потом останавливаемся отдохнуть в беседке с надписью на французском «Une place de randezvous». Лурдес достаёт из своей корзинки два стакана с латте из Старбакса и пирожные тирамису из Костко в стеклянных стаканчиках – мои любимые, «прямо из Италии в Канаду» – так пишут на их упаковке.

- Давай притворимся, что мы на набережной… какой-нибудь потрясающей Европейской столицы, пусть даже Парижа! – задорно улыбается.

И я понимаю, что она профессионально не упоминает Италию, заранее зная, что возможные мои ассоциации отдалят её от цели. Конечно, я догадываюсь, к чему все эти приготовления и весь этот спектакль. Она хочет узнать. УЗНАТЬ. ОН тоже хочет, поэтому и трётся здесь каждый божий день. И именно по этой причине я ничего ей не говорю: она расскажет ЕМУ.

Но Лурдес не стала бы успешной, если бы не была такой умной:

- Ева, Дамиен ничего не узнает, если ты сама не захочешь. Я сегодня не только твоя подруга, но и твой врач. Нам нужно вылечить тебя, и всё, что ты мне скажешь, будет оставаться тайной пациента и его доктора! – гипнотизирует меня улыбкой.

- Я расскажу, но есть условие, - внезапно соглашаюсь.

- Всё, что захочешь, дорогая! – её глаза загораются победным блеском.

- Перестань нудеть и улыбаться своими отработанными улыбками. Я чувствую себя болванкой на конвейере твоих пациентов!

Её глаза раскрываются шире нормального:

- Никаких проблем, больше не улыбаюсь!

- Да, создай мне персонифицированные условия – будь просто собой. И не давай чувствовать себя пациентом психиатра, - борзею.

- Окей, - тянет. – Так и сделаем!

- И без пафоса твоей звёздности. Я расскажу, но как подруге, точно не лечащему врачу.


- Я поняла, дорогая!

- И не называй меня «дорогая»! – злюсь. – Ты никогда этого не делала раньше и выдаёшь свой режим «я супер-пупер специалист»!

- Хорошо, Ева. Рассказывай уже! – со вздохом.

И по тому, как плечи моей лучшей подруги Лурдес опускаются, я вижу, что она вняла, наконец, моим просьбам. И поэтому решаюсь выплеснуть свою изнуряющую тайну на единственного человека, которому доверяю:

- Я была беременна от него.

Лурдес – психиатр. Но она не может сдержать эмоций, прикрывает рукой рот, и я вижу, как блестят её карие глаза – вот-вот хлынет.

- Нет-нет, она была здоровенькой, моя девочка! Не думай! – спешу заверить.

Лурдес кивает.

- Шесть месяцев она прожила во мне.

Вздыхаю. Странное состояние: так легко говорить об этом. Наверное, они парализуют мои эмоции медикаментами.

- Нас сбила машина. И она умерла.

Подумав, добавляю:

- Вместе со мной. И у меня больше не может быть детей. У меня нет… больше нет того места, где зарождаются дети, - заглядываю в её глаза.

Интересно, как она это воспримет.

Плохо.

Очень плохо.

Странно. Она плачет, нет, рыдает, а я – нет. Мне почти не больно. Наука шагает семимильными шагами, научившись притуплять даже такую боль, как моя. А Лурдес точно сейчас не врач, она просто женщина, узнавшая о фатальной пробоине в теле и душе своей подруги. Её миссия – помочь мне, вылечить от душевного недуга, но как сделать то, что сделать невозможно?

Она долго подбирает правильные слова, чтобы утешить, а я напоминаю ей названия лекарств, которые держат моё сознание в зоне безопасного розового тумана. Лурдес кивает, соглашаясь:

- Специалист из меня ни к чёрту…

- Просто пациент тебе небезразличен, - теперь я успокаиваю её.

- Мне все пациенты небезразличны! – почти обиженно.

- Но этот особенно, - не сдаюсь.

- Это правда!

Мы обнимаемся, и Лурдес, заводная и всегда откалывающая филигранные шутки Лурдес, даже не улыбается. Не может. Ещё дважды у неё приступ рыданий, и я глажу её по голове:

- Ну хватит, хватит уже, - приговариваю. – Сосредоточься, тебе нужно продумать, как это можно принять и пережить.

Затем, схватив за хвост умную мысль, уточняю:

- Теперь ты понимаешь, почему Дамиену нельзя об этом ничего знать?

- Конечно, Ева. Конечно.

Она обнимает меня обеими руками и даже, что странно, поднимает локти:

- От меня он никогда не узнает. Ты сама ему скажешь! Когда-нибудь…

Спустя час, уже уходя домой и, отстукивая своими каблуками женственность по резиновому полу, она говорит кому-то по телефону:

- Да, рассказала. Но от меня ты ничего не услышишь. Ты… допустил ошибку, очень серьёзную. Фатальную.

Пауза. Она глубоко вздыхает:

- Боюсь, её уже никак и ничем не исправить. Никогда. Нет такого средства, не существует.

Всхлип. Я его слышу, но он меня не трогает.

- Нет, не скажу, не проси. Придёт время, и ты узнаешь от неё. В такие вещи даже врач не имеет права соваться. Это чистилище только для двоих. Для вас двоих.

Ещё через время отвечает: