Опиум. Вечность после...#2

На третьи сутки я вижу Дамиена. Именно вижу: судя по выражению его лица и манере открывать рот, он орёт на меня. Он в бешенстве. Но проблема в том, что я его не слышу. Я вообще ничего не слышу, да и вижу с трудом. Я ничего не чувствую.



Глава 26. Metanoia



Дамиен

Она не отвечает. Ни на один из вопросов, которые я только что проорал в её лицо. Оно странное. Серое и будто неживое. Любой нормальный человек, даже виртуозно владеющий собой, хоть как-нибудь, но отреагировал бы на крики. На упрёки. Да хотя бы элементарно на режущие слух звуки! Я ведь в ярости. И слова мои – не слова: я оскорблял её, назвал впервые в жизни дурой… Идиоткой ещё… Хотя не впервые, в детстве называл, и не только так, но потом – нет. Не было такого. Больше не было.

Я смотрю на её безмолвное лицо, она не реагирует. И только теперь замечаю, что передо мной не Ева, а только её тень. Она не похожа на себя - настолько худой не была даже в детстве.

У неё острижены волосы. Я только однажды видел Еву с короткими, и то, лишь издалека. Но на этот раз они выглядят так, будто едва-едва отрасли после бритья наголо…

Я не понимаю, почему не рассмотрел всего этого раньше, минуту или две назад?

В том месте, где раньше была талия, куда в юности я так любил класть свои руки, теперь ничего нет. Это не человеческий живот, нет… это нечто кукольное, неживое.

Запястья… Они ведь никогда не были тонкими! В Евиных руках не наблюдалось изящества, они были просто руками, и я любил их, но теперь… они даже не узкие, они – кости, покрытые настолько уязвимой кожей, что, кажется, коснись, и она порвётся.

Господи… и я не видел всего этого каких-то пару минут назад, куда я смотрел? И чем?! Что с моим зрением???

У меня жжёт в груди. Саднит так, что рука самопроизвольно поднимается, чтобы прижаться к этому месту.

- Ева…

Она словно не слышит.

- Ева, - шепчу, как будто шёпот поможет мне больше, чем обычный голос. – Что с тобой?

Она продолжает неподвижно сидеть на своём стуле, и я опускаюсь на колени, чтобы лучше видеть её лицо. Оно безжизненное. Пустое, бледное, худое, лишённое всяких эмоций. Любых.

Прижимаюсь лбом к её лбу, закрываю глаза, хочу найти её, услышать и позвать… Позвать куда? К себе? С собой?

Я могу тысячу раз задать вопрос «Ева, что случилось?», и не получив ни единого ответа, знать его: ты, Дамиен, случился.

Ты это сделал!

Тебя не было там, где должен был быть. Ты не откликнулся, когда тебя просили, и не услышал, когда звали.

Так не бывает, чтобы без причины и сразу в пустоту, в отрицание, всегда должно быть основание!

И я знаю, какое оно. Чувствую. Каждой своей клеткой ощущаю бездну её боли:

- Ева… - шепчу.

Какие тут крики… тут не на кого кричать, это не женщина, девочка! Сколько в ней? Килограммов сорок? Тридцать пять?

- Ева, ты слышишь меня?

Но она словно онемела. Тело как неживое. Пальцы синие и тонкие. Душераздирающе тонкие.

- Ева? Что с тобой? Что у тебя случилось, Ева? Скажи?

Ноль. Ноль эмоций, ноль движений. Не человек, но и не камень, полуживое существо.

Мысленно воздаю должное собственному благоразумию, что додумался не пускать сюда Мел: она не должна видеть Еву такой, не имеет права.

Беру худые руки в свои и ужасаюсь ещё больше – они ледяные. Сжимаю их в ладонях и пытаюсь согреть теплом своего дыхания – неосознанный жест откуда-то из детства.

- Господи, Ева… Что они делали здесь с тобой? Что?

Набираю воздух в лёгкие и сжимаю губы. Чёрт возьми, от такого зрелища даже моя выдержка трещит, грозя рассыпаться.

И я зажимаю рот рукой: что тут происходило, пока я загорал в Майями и трахал охреневшую от денег и удовольствий жену?

- Ева… - снова зову, но результат тот же.

Опираюсь лбом на свою ладонь и пытаюсь понять, что делать. Ева не в себе, и ей нужен врач. Наверное, психиатр. Ей нужен специалист, это ясно, но не понятно другое: какого дьявола она выглядит настолько физически больной, истощённой? Я уже видел однажды такое, и это был рак.

Самая страшная мысль – она больна и мне не сказала. А ведь у неё никого кроме меня нет.

Боже, какой же я идиот… Я оттолкнул её тогда, она обиделась и… не сказала?


Меня бросает вначале в жар, затем в пот. Расстёгиваю ворот рубашки. Мне нужно собраться с мыслями. Обращаюсь к охране:

- Где её адвокат?

- Она сказала, у неё нет адвоката.

Спустя секунду добавляет:

- И близких тоже нет. Государственная защита будет только в понедельник. Обвинения серьёзные, залог за неё выплачивать некому, поэтому она пока в камере.

- Вы слепые, не видите, что она не себе? – не выдерживаю.

Полицейский с лоснящимся лицом смотрит на меня недоумевающе:

- Она спала! Здесь все спят!

- Она больна! Где ваши врачи?

- Мы приглашаем медсестру, если об этом просит заключённый. Она не просила.

Мои глаза закрываются сами собой:

- Какой залог?

- Это нужно решать с начальником участка.

- Твою мать… - выдыхаю.

- Я думал, Вы будете настаивать на суровом наказании! Она, насколько мне известно, проникла в дом и пыталась выкрасть вашего сына, мистер Блэйд!

- Это моя сестра! – ору. – Родная сестра! Нянька просто ни разу не видела её!

Он тут же теряется:

- Она не сказала, что вы состоите в родстве…

- А ты не видишь, что девушка не в себе, что ей нужна помощь?

Но он не сдаётся:

- Кроме того, родственники чаще всего и совершают кражи детей, - добавляет, не дрогнув ни единой мышцей на своём непробиваемом лице.

Очевидно, мои пальцы, сжимающие собственную физиономию в истерических попытках справиться с навалившимся грузом, приводят его в некоторое подобие чувства, и он предлагает:

- Вы можете забрать заявление. Но придётся заплатить штраф.

- Я заплачу, - тут же уверяю его. - Когда я могу её забрать?

- Это нужно решить с начальником участка, а он будет в понедельник.

- А если она не доживёт до понедельника?

Его лицо вытягивается, а я добавляю:

- Что она ела тут у вас? Она вообще что-нибудь ела?

- Нет, - признаётся. - Отказывалась от еды. Арестованные нередко это делают – протестуют.

- Это не тот случай! Ты сам разве не видишь?

Офицер бросает оценивающий взгляд на Еву:

- Она похожа на наркоманку. И у неё, скорее всего, прошла здесь ломка. Её постоянно тошнит.

- Мать вашу! – ору. – Какая ломка! Она больная! Вы слепые тут или тупые?

- Я попрошу… - офицер принимает угрожающий вид, затем неожиданно резко разворачивается и уходит звонить.

Через час начальник участка лично убеждается в неординарности сложившейся ситуации и отпускает Еву вместе со мной. Я везу её прямиком в госпиталь. И уже в приёмном отделении она теряет сознание. Точно так же, как тогда в юности, когда была больна пневмонией.

Только теперь мне некому звонить и сообщать о её болезни. Кроме меня на планете Земля больше нет ни единой живой души, кому нужна эта полуживая девочка. Спустя несколько часов я вспоминаю о Лурдес. Копаюсь в сотовом Евы, нахожу её номер, звоню:

- Лурдес?