О чем знает ветер

– Знаешь, Барбара, чем особенно хороши деньги? Тем, что они здорово облегчают жизнь. Не волнуйся. Найму кого-нибудь, пускай разбирается.

Я уже не чаяла поскорее закончить разговор.

– Ладно хоть у тебя есть недвижимость в Ирландии. Слушай, а дом – он нормальный? Жить можно? Или такая развалюха, что новый придется покупать?

– Какой еще дом? – Нет, честно, Барбара меня утомила. Она славная, я к ней хорошо отношусь, но как же я устала.

– Харви обронил, что у твоего дедушки дом в Ирландии. Я думала, ты в курсе. Постой, разве ты с Харви не говорила?

Харви – так уж вышло – являлся мужем Барбары и заодно юристом Оэна по недвижимости. Наше четырехстороннее сотрудничество отдавало инцестом, зато было крайне удобно, тем более что каждый из супругов Коэн в своем деле равных себе не знал. Имело смысл держать в штате обоих.

– Барбара, ты же знаешь, что нет.

Перед отъездом я вообще ни с кем не говорила. Только электронные письма рассылала и всё. Ну, еще для автоответчика вымучила пару фраз. Сердце забилось как-то неуклюже, будто в упрек: зачем принуждаю его работать, когда ему так плохо?

– А Харви дома, Барбара? Если у меня в Ирландии недвижимость, хотелось бы о ней узнать поподробнее.

– Не отключайся, сейчас я его позову.

В трубке было слышно, как Барбара перемещается по квартире. Когда она снова заговорила, в голосе сквозили сладкие нотки:

– Колись, деточка, что тебя в Ирландии заворожило? Или КТО? Почему ты на десять дней пропала?

– Я… потерялась…

– Потерялась! – фыркнула Барбара. – В другой раз, как надумаешь, гм… потеряться, намекни супругам Коэн заранее, окей?

Отлично. Барбара из слезливой клуши снова стала обольстительной язвой.

Трубку взял Харви.





* * *


Через два дня Харви с Барбарой вылетели в Ирландию. Привезли весь архив Оэна – свидетельство о рождении, документы о получении гражданства США, медицинскую страховку, завещание и всё, что касалось финансов. Также мне была вручена целая коробка писем без адресов, Харви извлек ее из комода Оэна. Оэн будто бы взял с него слово, что он, Харви, передаст эти письма мне. Оэн назначил меня вдобавок распорядительницей семейного трастового фонда Смитов – Галлахеров (о наличии такового я и не подозревала), я же стала главным и единственным бенефициаром. Фонд в числе прочего включал усадьбу Гарва-Глейб. Томас Смит был очень богат. Он сделал богатым Оэна, от него же всё досталось мне. И это всё я с радостью отдала бы за возможность провести день с Томасом и Оэном. Или хотя бы с кем-то одним из них.

Стоит ли говорить, как я жаждала поскорее отправиться в Гарва-Глейб – отнюдь, впрочем, не будучи уверенной в том, что смогу жить в доме Томаса совсем одна.

– Ну вот, всех, кого надо, обзвонил, – с удовлетворением произнес Харви, покосившись на часы и переводя взгляд на длинный список, что лежал перед ним на столе. – Смотритель Гарва-Глейб ждет нас в полдень. Предупреждаю, Энн: твою новую собственность обойти – ног не хватит. Никогда не понимал, зачем Оэну эта усадьба. Доходов от нее – кот наплакал, и ладно бы хоть Оэн туда наведывался, в отпуск, к примеру, – так нет. Он даже разговоров избегал о Гарва-Глейб. А чтоб продать – и не заикайся. Ну да ты, Энн, вольна распоряжаться усадьбой по своему усмотрению. В завещании ничего не сказано о запрете на продажу. Кстати, в Гарва-Глейб нас встретят оценщик с риелтором. Тебе, наверно, интересно знать стоимость твоей новой собственности. Узнаешь – тогда и решишь, что с ней дальше делать.

– Я поеду одна.

Не говорить же супругам Коэн, что о продаже Гарва-Глейб и речи быть не может.

– Одна? – опешил Харви. – Почему?

– Потому.

Харви вздохнул, Барбара прикусила губу. Разумеется, оба хотели ехать со мной из лучших побуждений. Беспокоились. Я представила: вот я иду по аллее, жаждая уловить звонкий голосок Оэна, упасть в объятия Томаса. Такие мечтания – из категории занятий, которым нельзя предаваться при свидетелях. Ибо ответом мне будет шорох пресловутого веретена, что успело намотать на себя нить длиною в восемьдесят лет. Я непременно разрыдаюсь в милой Гарва-Глейб, и тогда беспокойство Харви с Барбарой многократно возрастет.

– Харви, Барбара, давайте так, – произнесла я, чтобы смягчить свое довольно грубое «потому». – Вы встретитесь с оценщиком и риелтором, а я попозже приеду. Сама дом посмотрю, ладно?

– Да что такое с этой Гарва-Глейб? – не выдержал Харви. – Оэн точно так же себя вел.

Я не ответила. Не смогла. Харви со вздохом запустил пальцы в свою седую шевелюру, оглядел полупустой ресторан отеля «Грейт-Сазерн».

– Чёрт побери, я себя пассажиром «Титаника» ощущаю!

Я вяло улыбнулась, удивив обоих Коэнов.

– Энн, у тебя с дедом была какая-то особенная связь, – начал Харви. – Оэн тебя обожал. Гордился тобой безмерно. Знаешь, когда он сказал мне про свою онкологию, я сразу подумал: бедняжка Энн, ей этого не вынести. Но сейчас… ты меня просто пугаешь. Безутешная внучка – это одно, а ты… ты словно…

– Потерявшееся дитя? – подсказала Барбара.

– Да нет же. Энн как будто… изнутри полая.

Наши взгляды скрестились. Харви взял меня за руку.

– Энн, где ты? Оболочка здесь, с нами, а душа… куда она улетела?


Я скорбела не по одному только дедушке. Я изнывала сердцем по маленькому мальчику, каким был мой Оэн. По роли матери, которой сама стала для него. Я тосковала по мужу. По жизни в Гарва-Глейб. Опустошенная, я продолжала тонуть. Я так и не выбралась из озера Лох-Гилл.

– Энн придет в себя, Харви, – сказала Барбара. – Просто дай ей немного времени.

– Да, мне нужно время, – подхватила я.

«Дай ей немного времени». Ха! Во-первых, мне его требовалось МНОГО – восемьдесят лет обратного отсчета. Во-вторых, Время – не то, о чем можно просить кого бы то ни было.





* * *


– Вы, случайно, с О'Тулами не в родстве? – спросила я молодого смотрителя, едва газанул автомобиль с Харви и остальными.

Смотрителю было от силы двадцать пять, и что-то в посадке его головы и развороте плеч напомнило мне о славном семействе О'Тул. Представился он Кевином Шериданом, да только имя совсем ему не шло.

– Случайно, в родстве, мэм. Роберт О'Тул – мой прадед. Много лет здесь смотрителем служил. Когда он умер, на пост заступила моя бабушка – его дочь – и ее сын, мой отец. Теперь моя очередь… если, конечно, вы меня не уволите. – На этой фразе Кевин Шеридан нахмурился, и я поняла: он сердцем прикипел к Гарва-Глейб.

– Робби О'Тул – ваш прадед?

– Да, Робби – так его близкие называли. Мама говорит, я на него сильно похож, только мне оно не очень-то лестно. Робби красавчиком не считался. У него был всего один глаз.

Кевин Шеридан определенно хотел вызвать мою улыбку, косил под преданного дворецкого из прошлого века. Мне было не до смеха. Сходство этого парня с Робби О'Тулом казалось мистическим. Робби, а не Кевин стоял передо мной – а я знала, что Робби давным-давно умер. Умерли все обитатели Гарва-Глейб.

Кевин, наверно, заметил, что я вот-вот разрыдаюсь, и деликатно оставил меня.

– Буду поблизости, – сказал он и добавил тоном заправского экскурсовода: – Сам легендарный Майкл Коллинз неоднократно гостил в этой усадьбе!

Я бродила по дому около часа. Искала прежнюю свою жизнь, а находила одни осколки да лоскутки – пепел дней и месяцев, яркость и наполненность которых жила только в моей памяти. Каждая закрытая дверь обещала чудо. Каждая комната, стоило в нее вступить, разочаровывала современным убранством – широченной кроватью с горой подушек, с покрывалом в розочках и такими же портьерами, с неизбежным и никчемным столиком, щеголявшим пафосной композицией из свечек и неживых цветов. Мало того, каждая комната глумилась надо мной, подсовывая намек на минувшее – какую-нибудь «атмосферную» вещь из «оригинальной» обстановки, например письменный стол и комод Томаса, или деревянную лошадку Оэна и полку старинных игрушек, или туалетный столик Бриджид с викторианским стулом, обивка на котором была заменена всё на ту же, подходящую к покрывалу и портьерам. В своей бывшей комнате я обнаружила большой платяной шкаф и граммофон. Распахнула дверцы, уставилась на пустые плечики. Вспомнила день, когда Томас вернулся из Слайго с горой свертков и картонок, крайне довольный, – еще бы, ведь он привез для меня всё, что необходимо женщине. Именно тем вечером я поняла: мое сердце в опасности, я влюблена.

В кухне дубовые полы и шкафчики были заботливо обновлены и натерты до блеска. Внушительная лестница никуда не делась. Дубовые перила, отполированные множеством ладоней, и ступени, стертые множеством ног, внушали доверие, даже казались теплыми. Плинтусы и лепнина потолка сохранились, оттенок стен – увы, нет. Их выкрасили заново. Кухонную начинку, как нетрудно догадаться, заменили до последней ложки, наполнив аутентичное пространство всевозможными современными приспособлениями вроде кофеварок и посудомоечных машин. Пахло лимонным моющим средством и воском для мебели. Напрасно я принюхивалась, напрасно пыталась (через столько людей и лет!) вычленить бесконечно дорогой запах – сочетание домашнего розмаринового мыла с бриолином. Томас не желал явиться даже в виде эфемерных молекул. С трудом передвигая ватные ноги, я вошла в библиотеку, поплелась, рукой считая книжные корешки, вдоль стеллажей. Никогда больше Томас не прочтет ни единой книги… Внезапно я застыла. Там, где раньше висели часы с маятником, теперь была картина в овальной раме.

– Мисс Галлахер! – позвал из коридора Робби.

То есть нет, какой Робби! Кевин. Кевин Шеридан. Я попыталась откликнуться, но голос изменил мне – дрогнул и сорвался. Сейчас Кевин войдет. Надо хоть слезы вытереть. Надо собраться.

Не получилось. Кевин обнаружил меня на полу, со взглядом, прикованным к картине. Смутился, ойкнул, поспешно отвернулся и начал рассказывать, прикидываясь, что не замечает моих слез.

– Здесь изображена так называемая лох-гилльская леди. Местная знаменитость, если только восьмидесятилетний призрак может считаться знаменитостью. Говорят, эта женщина недолгое время жила в Гарва-Глейб, а потом утонула в озере. Ее муж от горя едва с ума не сошел. Годами ее портреты рисовал – и уничтожал, недовольный результатом. Этот портрет, по всей видимости, удовлетворил его. Поэтому и сохранился. Вам нравится? По слухам, лох-гилльская леди была прелестна.

Хвала Господу, Кевин не заметил сходства. Не зря считается, что люди крайне ненаблюдательны. Вторая версия: меня, зареванную, еле живую, сейчас никто не назвал бы прелестной.

– Она так и не вернулась домой?

Получился придушенный всхлип, как у ребенка после затяжной истерики. Вот и Джим Доннелли утверждал, что ту женщину – меня – больше никто не видел.

– Нет, мэм. Она ведь утонула – как она могла вернуться?

Кевин протянул мне носовой платок, я принялась промокать глаза.

– Мэм, с вами всё в порядке? – напрягся Кевин.

– Да. Просто это так печально… – прошептала я. Не смотреть на портрет. Не выдать себя. Не реветь. «Она не вернулась». Я не вернулась. Сжалься, Господи, надо мной!

– Печально, мэм. Только дело ужас какое давнее.

Давнее, как же! Всего пара недель минула.

– Мистер Коэн сказал, вы потеряли близкого человека. Примите мои соболезнования, мэм.

Прозвучало совсем иначе, нежели прежние фразы. Без фальшивого самоуничижения. По-доброму. Человечно.

Я кивнула. Он еще помялся рядом, подождал, пока я себя в руки возьму.

– Вот что, Робби, – заговорила я. – Не обращайте внимания на слова мистера Коэна. Гарва-Глейб не продается. Я намерена здесь жить. Постоянно. Вы остаетесь смотрителем. Я увеличу вашу зарплату, насколько потребуется. А комнаты мы сдавать не будем. По крайней мере пока.

Он даже лицом посветлел.

– Видите ли, Робби, я писательница. Мне необходимы тишина и покой. Но дом слишком велик, сама я не смогу поддерживать порядок. К тому же… я… я жду ребенка. Я хочу сказать, подыщите приходящую уборщицу. Хорошо бы она и готовить умела. Я, когда погружаюсь в очередную книгу, обо всём забываю.

– И подыскивать не надо. Есть такая девушка. Если в Гарва-Глейб постояльцы, я ей звоню. Вот она обрадуется, когда узнает, что теперь работает на полную ставку!