О чем знает ветер

Нахлынули воспоминания. Во рту стало горько от пепла, легкие обожгло; я будто вновь пробирался по Мур-стрит, задыхаясь, искал друзей. До сей поры я считал ту роковую субботу, 29 апреля 1916 года, худшим днем в своей жизни. Отныне худшим стал день сегодняшний.

– Коннолли приказал мне убедиться, что все покинули Почтамт, – продолжал Лиам. Язык у него уже заплетался от морфина. – Это моя обязанность была, Томас, последним уходить. Смотреть, как ребята от пуль уворачиваются, как о трупы спотыкаются. Тогда-то я ее голос и услышал. Она прямо в здание ворвалась – ну чистая банши. Меня жуть взяла. Я в дыму не видел почти ничего, ослеп наполовину, можно сказать; я несколько ночей не спал. Да окажись там родная мать – я бы и в нее выстрелил.

Я ждал, конечно, что Лиам назовет имя, но, когда с его губ сорвалось «Энни», все-таки вздрогнул.

– Это Энни была, Томас. Не спрашивай, как ей удалось дым и пламя живой пройти, ад этот кромешный.

– И что ты сделал, Лиам? – прохрипел я.

– Выстрелил в нее. Честное слово, я не хотел. Это случайно вышло. Автоматически. Я целую очередь выпустил. Она упала. Я – к ней. Гляжу – глаза открыты, так и таращатся на меня. Я говорю: «Энни, Энни». А она – мертвая. Тогда я еще раз стрельнул. Потому что мне показалось, она и не человек вовсе. Понимаешь, о чем я?

Смотреть на Лиама было выше моих сил. Я боялся, что предам его смерти. Как он предал смерти жену моего лучшего друга, мать Оэна – женщину, которой я восхищался. Я отлично помнил ту безумную ночь. Тогда у всех нервы сдавали. Поступок Лиама был вполне объясним. Признайся он шесть лет назад, я бы не осудил его. Я бы, пожалуй, даже его простил. Но он лгал, всё это время он лгал, а кончил тем, что попытался скрыть свой грех новым убийством.

– В руках она шаль держала – зеленую такую, ну да ты небось помнишь. Я ее забрал. И что интересно – на шали ни пятнышка крови… – В Лиамовых глазах светился суеверный ужас. Действительно, странно – после нескольких пуль шаль должна была быть залита кровью.

– А как насчет кольца, Лиам?

В голове моей почти выстроилась четкая, подробная картина.

– Кольцо я тоже взял. Не хватало, чтоб ее по нему опознали – оно ж такое приметное. А тело на Почтамте оставил. Пусть, думаю, сгорит. Тогда не найдут ее. Будет считаться пропавшей без вести.

– И ты выйдешь чистеньким, так? Но сам-то ты знал, что она мертва!

Лиам кивнул – равнодушно, почти спокойно. Целых шесть лет чувство вины разъедало его изнутри, и теперь он был точно ракушка без моллюска.

– Потом я оттуда выбрался. С шалью и кольцом. Генри-стрит обстреливали, а я даже не нагибался. Убьют, думаю, – ну и пускай. Так всем лучше будет. Наверно, меня бы и грохнули, если б не Каванах. Налетел, в арку втолкнул, где еще несколько ребят прятались. Мы все к Саквилл-стрит направились. Короткими перебежками, от стены к стене. Шаль я оставил на развалинах, а кольцо за каким-то чёртом сохранил, с тех пор в кармане таскал. Оно и сейчас при мне.

– Оно при тебе?

Я совершенно опешил. Разве такое возможно? Когда я прощался с Энн, когда видел ее в последний раз, кольцо было на ее пальчике. Энн, моя Энн! Ноги подкосились, я еле сохранил вертикальное положение, а то бы рухнул вместе с табуретом. Но эмоциями своими я уже не владел.

– Лиам, ты разве не заметил, что Энн была с кольцом?!

Эту фразу я почти провыл. Пришлось закрыть лицо ладонями.

– Конечно, заметил. Проклятые бритты продумали каждую мелочь. Одного не учли, готовя эту куклу в шпионки, – что истинная судьба Энни кое-кому доподлинно известна. Я тебе еще когда говорил: не она это. А ты слушать не хотел.

Я вскочил, опрокинув табурет, и метнулся к двери, чтобы в праведном гневе не придушить мерзавца Лиама.

Энн рассказывала, что ее дед, Оэн, отдал ей кольцо вместе с фотокарточками и одним из моих дневников-блокнотов – осколки былого, по которым Энн следовало составить представление о давно минувших днях. Да-да, мой рыженький Оэн, мой дорогой малыш. Долго же ему придется ждать встречи со своей Энн.

– Давай сюда кольцо, – распорядился я.

Лиам не только не возразил – он, кажется, расстался с кольцом охотно. Словно от тяжкого бремени избавился. У меня голова кружилась. Вот я забираю кольцо; Оэн получит его, когда повзрослеет, и через много лет, став дедом, передаст своей внучке, Энн, с тем чтобы она привезла кольцо обратно в Ирландию. Есть от чего разуму помутиться.

Увы, эта конкретная глава прочитана. Мне пора на поклон – я сыграл, как умел, свою роль; дальше будущее и прошлое потекут, периодически перекрещиваясь, без моего участия. Ибо Лох-Гилл перенес Энн домой.

Впрочем, пазл нельзя было бы считать сложенным без одной-единственной, последней детальки.

– Прошлым летом ты стрелял в Энн с баржи, Лиам. Зачем? Почему?

– Да потому, что она меня преследовала! Всюду мерещилась. Я, как идиот, с призраками сражался. Выстрелю – вроде, думаю, всё; ан нет – через какое-то время она возвращается.

Боже. Если бы она действительно вернулась. Если бы смогла вернуться!

Наутро я выпроводил Лиама. Сказал, чтоб не смел показываться в Гарва-Глейб. Что в следующий раз я его просто убью. Бриджид я предоставил выбор – уйти вместе с Лиамом. Она не ушла. Жаль. Ее присутствие тяжело для меня, и она это знает. Едва ли я сумею простить ее.

Не представляю, как дальше жить. Самые естественные действия стали невыносимы. Мне даже дышать больно. Мне тошно от разговоров. Я передвигаюсь с трудом – ноги отказывают. Думал, утешусь мыслью, что Энн жива, – не получается. Хуже всего – я не могу утешить Оэна. Мой мальчик беспрестанно спрашивает, где мама, – а что я ему отвечу? О'Тулы считают, нужно провести по Энн заупокойную службу. Это позволительно, даже если тело не найдено. Отец Дарби выразился в том смысле, что после отпевания мы «перелистнем страницу и сможем двигаться дальше». А я не желаю никуда двигаться.

Т. С.





Глава 24

Утраты и награды




Каждой утратой горжусь, каждой страшусь из наград;


Кулаками машу, когда завершилась игра

И вповалку усталые пешки в ящике спят.

Отступление или атака – грохочут шаги солдат

Всё по той же площадке – полметра на полтора.





У. Б. Йейтс



ДОБРЯК ДЖИМ ДОННЕЛЛИ оказался внуком Имона Доннелли. Притащил плед, на ноги мне натянул собственные шерстяные носки, платье повесил сушиться. Вызвал полицию и уселся меня караулить. Заставил воды выпить, всё по спине поглаживал, дескать, образуется. Боялся, что сбегу. И не зря. Я бы точно сбежала.

У меня мысли путались и зуб на зуб не попадал. На все вопросы Джима я только головой трясла. Тогда он сам стал говорить с этакими умиротворяющими интонациями. Правда, на часы косился – где там полиция застряла?

– Вы вот меня Имоном назвали, – вещал Джим Доннелли. – Имон – это деда моего имя. Он тоже на озере жил. Дом-то, в котором мы с вами сейчас сидим, уже несколько поколений семейству Доннелли принадлежит.

Я попыталась глотнуть воды, но рука дрогнула, стакан выскользнул и разбился. Джим подскочил ко мне с полотенцем. Промокнул меня, собрал осколки. Расщедрился:

– Может, кофейку, а, мисс?

При упоминании о кофе подступила тошнота. Я покачала головой.

– Спасибо, не нужно.

Получилось шипение, как у змеи в ознобе.

Джим Доннелли предпринял второй заход.

– Знаете, что забавно? Лет восемьдесят назад в этом озере сгинула женщина по имени Энн Галлахер. Мой дед лично ее знал, он мне эту историю поведал, еще когда я мальчонкой был. Деревенька наша маленькая, по части событий тут небогато. История стала своей жизнью жить – не сразу, конечно, а со временем. Энн сделалась местной легендой. Я вот нынче звоню в полицию, имя ваше называю – там ржут. Нечего, говорят, шутками людей от дела отрывать. Насилу убедил их.

Джим хмыкнул и умолк.

– Разве… так до сих пор и неизвестно, что случилось с той женщиной? – вымучила я сквозь слезы.

– Нет, мисс. Во-первых, тела не нашли. Уже само по себе загадка. А жила Энн Галлахер в большом доме под названием Гарва-Глейб. Вы в окошко-то гляньте. Вон он, дом, за деревьями виднеется.

Джим перевел взгляд на мое лицо и метнулся за упаковкой одноразовых платочков.

– А что сталось с семьей Энн Галлахер? – прошептала я.

– Вот чего не знаю, того не знаю. Старая история. Может, и вовсе враки. Нет, конечно, дыма без огня не бывает… Да забудьте вы! Стоит ли так огорчаться?

Когда к дому подрулил полицейский фургон, Джим Доннелли, испустив вздох облегчения, бросился к дверям, словно дождался дорогих гостей. Мне долго задавали вопросы, потом отвезли в больницу на полное обследование. Моя беременность подтвердилась, мое психическое здоровье осталось под сомнением. Последовали телефонные звонки – медперсонал пытался выяснить, насколько я опасна для окружающих и для себя самой. Я сообразила: чем скорее все удостоверятся, что я в полном порядке, тем скорее я окажусь на свободе. Одна загвоздка: в порядке я не была. Опустошенная, измученная, раздавленная – да; опасная, безумная – нет. Как там Майкл Коллинз советовал? «Отрицай, отвлекай, опровергай. Проверенная тактика». Я ей последовала, и от меня в конце концов отвязались.

Полиция установила, что за мной числится номер в «Грейт-Сазерн». Как? Очень просто. В арендованной машине осталась сумочка с документами, добыть ее было делом техники. Среди документов обнаружилась и визитка отеля. Вещи из номера перетрясли, снова затолкали в чемодан и отдали мне сразу по окончании расследования. Пришлось оплатить больничный счет и пожертвовать в фонд поисково-спасательной службы графства Литрим. После этого я спокойно вернулась в «Грейт-Сазерн». Девушка на ресепшене и бровью не повела, услыхав, что я возобновляю бронирование. Полицейские определенно не болтали лишнего. Итак, при мне остались паспорт, кредитки, вещи, требовалось только средство передвижения. Я не стала мелочиться – брать автомобиль напрокат. Я просто его купила. Потому что решила жить в Ирландии.

Я покинула Манхэттен спустя неделю после смерти Оэна. Его одежда осталась в платяном шкафу, кофейная чашка – в кухонной раковине, зубная щетка – в ванной. Я заперла его квартиру. Я сбросила подряд несколько звонков от душеприказчика, жаждавшего узнать, что делать с недвижимостью, а своим ассистентке и агенту сказала, что займусь делами после возвращения из Ирландии. Под «делами» я разумела остатки двух жизней – своей и Оэна.

Когда он умер, я, фигурально выражаясь, ударилась в бега. Своей последней волей – развеять его прах над Лох-Гиллом – Оэн, как ни парадоксально, облегчил мне боль утраты. Поставил передо мной задачу, чтобы я не думала каждый миг только об одном – что его больше нет; чтобы видела впереди цель. Теперь же, после всего случившегося, и речи быть не могло о возвращении в Америку.

У меня в сумочке полицейские нашли телефон Барбары Коэн, литературного агента. Само имя и набор цифр были напечатаны на моей же визитке. Пока шло расследование, с Барбарой неоднократно связывались как с единственным человеком, которому известно, где я нахожусь. Я позвонила ей назавтра после выхода из больничного заточения. Барбара сначала разрыдалась, потом стала напрягать голосовые связки, будто силилась докричаться до меня через океан.

– Возвращайся, возвращайся скорее, Энн!!! – вопила она, громко сморкаясь. – Прыгай в самолет!!!

– Нет, Барбара, я остаюсь.

В отличие от нее, я говорила шепотом. Колебания воздуха дополнительно травмировали мою измученную душу.

– Что? – Барбара осеклась на полуслове. – Почему?

– В Ирландии я… дома.

– Вот как? Но, Энн, у тебя ведь гражданство США. Разве можно просто взять и остаться в чужой стране? И потом, что будет с твоей работой?

– Писать книги я могу где угодно. – От этой фразы дрожь пробрала. То же самое я сказала Томасу. – Полагаю, оформить двойное гражданство не составит труда. В конце концов, в Ирландии родился мой дед. И моя мама.

Я говорила так, словно не далее как завтра собиралась обратиться в консульство – или куда там обращаются за двойным гражданством? В реальности сил на бумажную возню не было. Их не было даже на ироничный прищур. Даже на разговор. Даже на сохранение вертикального положения.

– Да, наверно… Погоди! А что же с твоей квартирой? С вещами? С имуществом твоего деда?