Не дареный подарок. Морра

Болеть — очень плохо. Но еще хуже болеть, когда тебя лечат два садиста, совершенно незнакомые с таким понятием, как милосердие.

Когда я наотрез отказалась идти в лазарет, еще не изжив печальных воспоминаний о белизне целительских палат и чистом, до кома в горле, воздухе, то и представить себе не могла, что все обернется так плачевно.

— Не надо, — неохотно выбралась я из своего убежища, — я сама.

К началу завтрака я чувствовала себя совсем несчастной.

— Пойду на занятия залеченной, — уныло заметила я, вяло поправляя сумку на плече. Есть не хотелось, в столовую идти не хотелось. Вообще ничего не хотелось.

— Двери лазарета всегда открыты перед тобой.

Я передернула плечами.

— Пусть их закроют.





* * *


Некромантский морг — именно этого не хватало моему больному и очень страдающему организму.

— Вы не целители, — вещал профессор Фурст стоя перед препарировочным столом, интригующе прикрытым черной тканью.

Под тканью вырисовывалось очертание тела. Я прямо чувствовала, что этот труп ждал именно нас. Нервных, впечатлительных, зеленых первогодок.

Едва ли кто-то из моих одногруппников в жизни имел дело с трупами. Насколько я могла судить, лекари практиковали в деревнях и маленьких городах, где не селились целители и где болезни делились на два типа: простуда и смертельный недуг. В больших городах они предпочитали торговать лекарскими снадобьями, начиная от отваров и заканчивая целебными порошками.

Лекарских лавок было полно и в городе рядом с академией.

— И в вашем учебном плане не было практических уроков по анатомии, — продолжал профессор, нехорошо сверкая глазами. — До этой недели.

— Мне что-то нехорошо, — прошептала Атави, холодными пальцами сжимая мое запястье. Уж она-то точно раньше трупов не видела. Девушка из хорошей семьи, которой просто нужен какой-нибудь диплом о высшем образовании. Поступая сюда, она едва ли рассчитывала, что в один ужасный день ей доведется увидеть вскрытого мертвеца.

— Этот семестр мы посвятили исключительно изучению человеческого тела. — Сдернув ткань с умершего, Фурст ехидно попросил: — Что же вы, подойдите ближе.

Белокурая прелесть, как охарактеризовала его Атави на первом занятии, когда профессор только вошел в аудиторию, на поверку оказался той еще белобрысой гадостью.

Двое особенно впечатлительных, толкаясь, бросились прочь из морга. Еще трое просто осели на пол, обмахивая себя тетрадями, которые мы все на всякий случай захватили с собой. Некоторые просто резко подняли взгляд на потолок, стараясь дышать через раз и подозрительно сглатывая.

Атави была четвертой, кто осел на холодный пол. Продолжая сжимать мою руку, она с ужасом смотрела на синий, раздувшийся труп.

— Утонул в ванной, — с нежностью глядя на покойника, пояснил Фурст. — По предварительному заключению, сердечный приступ. Он четыре дня пролежал в воде, пока его не — нашли.

Я тихо шмыгнула носом. Проклятые сопли не хотели оставить меня ни на минуту.

Труп не впечатлял: я утопленников и пострашнее видела, и пораздутее.

Тэваль тоже выглядел совершенно спокойным, но оно и понятно: отец-некромант уже давно отучил своего ребенка бояться мертвых.

— Подойдите поближе, — велел профессор, — мы не будем ждать убежавших. Начнем.

С трудом поставив Атави на ноги, я подтащила ее ближе к столу.

Когда профессор медленно и осторожно, не забывая пояснять свои действия, вскрыл грудную клетку, выломал и отогнул ребра, Атави еще держалась, но когда он начал извлекать сердце, умело подрезая его ножом, зажала рот сразу двумя ладонями и бросилась на выход.

Чихнув ей вслед, я заработала тяжелый взгляд Фурста. Побег студентки его совсем не опечалил, зато мое не совсем здоровое состояние чем-то не понравилось.

— Драгхар, ты болеешь или мне показалось?

— Вам показалось, — гнусаво сообщила я.

Таким голосом только о своем здоровье врать.

Естественно, мне не поверили, естественно, меня послали. Разумеется, я не пошла. Вернее, пошла, но не туда, куда послали.

Как рагра, я недавно разочаровалась в целителях, а как человек я все же не отказалась бы — поскорее выздороветь, потому, звеня в кармане законно заработанной стипендией, отправилась в город. Уж я-то со своим обонянием точно смогу отличить действующие отвары от бесполезных.

Та гадость, которой меня травили Ная с Илисом, была бесполезной, но если волчица и обладала тонким нюхом, то нужных знаний в этом деле у нее явно не было. А у меня были, и я собиралась ими воспользоваться.

Прекрасно понимая, что меня ждет, если Илис узнает о моем побеге с последней пары, я совершенно бесстрашно покинула академию.


Город встретил меня очищенными от снега людными улицами, запахом сдобы из ближайшей булочной и громкими завываниями какого-то паренька попробовать новые, только сегодня привезенные чайные смеси, которые подойдут на все случаи жизни.

Вдохнув забитым носом едва различимый сладкий запах выпечки, я бодро потопала вперед, навстречу излечению.

И снова встретила Кадая.

Он прогуливался по улице, очень важный, такой солидный, рассеянно глядя по сторонам.

Я заметила его первой и застыла на противоположной стороне улицы, любуясь невероятной картиной. Очень человечный змей. Не знай я, что он нечисть, ни в жизнь бы не подумала, что этот надменный дяденька в дорогом плаще не брезгует ползать по земле и есть без помощи вилки и ножа. И даже руки ему для этого не нужны.

Скользнув рассеянным взглядом по моему лицу, он отвернулся, но тут же замер на месте и снова посмотрел на меня.

Я невольно улыбнулась.

Лошадь, под копыта которой бросился неосмотрительный аспид, желая поскорее перейти улицу, истерично заржала и шарахнулась назад, извозчик, громко ругаясь, попытался удержать напуганное животное, но выходило у него плохо.

— Ну, здравствуй, пушистая, рад видеть. — Обдав терпким, древесным запахом какого-то одеколона, он сграбастал меня в объятия и потащил за собой. — Пойдем-ка, побеседуем.

— О чем?

Пока Кадай, не обращая внимания на случившуюся из-за него небольшую аварию, тянул меня за собой, я то и дело оборачивалась, чтобы посмотреть, удалось ли успокоить лошадь, почувствовавшую совсем рядом опасного хищника.

— Как вы там поживаете без меня, например?

— А почему тебя это интересует?

Кадай расплылся в широкой улыбке.

— Беспокоюсь. Кто же за вами без меня присматривать будет? Не Рован же в самом деле? Он совсем недавно только говорить научился.

— Зато ответственнее тебя будет, — огрызнулась я.

Извозчику удалось оттащить лошадь к обочине, освобождая место для других повозок и верховых.

— Все еще злишься, что я снял привязку?

Просто умилительная проницательность.

— Морра… — Меня перестали тащить в неизвестном направлении, развернули к себе лицом и, глядя в глаза, очень серьезно спросили: — Тебе было бы лучше, если бы я остался? Сидел в виварии в качестве подчиненной нечисти, ползал неизвестно где и умер в битве, которая меня никак не касается?

— Почему сразу умер? — пробормотала я, опустив глаза. — Может, тебя бы просто отпустили после практики? Керст…

— Керст — сын военного. Думаешь, он пойдет в городскую стражу? Или выберет для себя какую-нибудь мирную профессию?

Напоминание об отце Керста всколыхнуло в душе неприятный осадок воспоминаний о нашей первой с ним встрече. Совершенно ужасный тип.

— А ты прямо считаешь, что он пойдет по стопам отца?

— У него нет особого выбора…

Я грустно шмыгнула носом, чувствуя, что пора доставать платок. Возможно, Кадай и был прав, я еще не очень хорошо ориентировалась в мудреных человеческих правилах, но вот так просто простить то, что он сотворил с Керстом, не могла.

— Ты заболела? — растерялся Кадай, оглянувшись по сторонам.

Мимо нас проходили люди, некоторые неодобрительно косились, но никто пока не решился высказать свои претензии хорошо одетому мрачному типу. Легче обойти, чем нарываться на неприятности.

— Угу. Хотела по лекарским лавкам пройтись, поискать что-нибудь, а тут ты.

— Пойдем, — меня снова куда-то потянули.

Когда я поняла, что собирается делать змей, было уже слишком поздно бежать.

Кадай тоже захотел поиграть в лекаря.





Глава восьмая. Упорная




Я была больной, измотанной и несчастной, но вместо того чтобы трагически изображать умирающую под теплым одеялом, почему-то должна была носиться по дому Кадая, спасаясь от его больных фантазий.