На пороге тьмы

– Готово, – сказал я, укладывая ее на генератор. – Сейчас его сдергиваем и грузим.

Крепился он к полу не сложно, скобами на болтах, с которыми я спрятался за пару минут, благо все было новым и приржаветь или прикипеть не успело. Скобы и болты тоже бережливо собрал в противогазную сумку, затем сказал:

– Можем грузить. Брезент раскатывай, чего зря агрегат мочить.

– Ага.

До грузовика генератор дотолкали на салазках, которые по мокрой траве скользили как по снегу. Лишь у самого кузова пришлось поднапрячься, пока закидывали громоздкий агрегат в кузов, стараясь поставить его хотя бы на откинутый задний борт. Но справились, сумели поднять, а потом и дотолкали его до самой кабины. Еще через пару минут он был завернут в брезент и обвязан веревкой, то есть полностью готов к транспортировке.

– Жаль, что больше ничего полезного, – вздохнул Федька. – Поехали?

Я глянул на часы, прикинул, что справились мы быстро, время еще есть. Затем сказал:

– Федь, осмотреться здесь охота. Подождешь минут десять?

– Зачем? – не понял он.

– Да так, хрен его знает, пожал я плечами, действительно не зная, как объяснить свое желание. – Хочу понять, что такого может быть особенного в месте, куда меня выкинуло. Фонарь дай.

– Да нет тут ни хрена, – засмеялся он, протягивая мне свой «боевой» фонарь с массивной батареей в маленьком рюкзаке. – Ты первый, думаешь? Я сам голову ломал, что такого в тех развалинах, куда меня занесло, да так ни хрена и не понял. Ну давай, я покурю пока. Если чего не так – кричи, если совсем не так – стреляй, я хоть смыться успею.

– Ага, – кивнул я, проверив, как включается прожектор. – Смоешься – по ночам являться буду. С «пионерами» и «пионерками».

– Да я вас тапком.

Мне домик полуразваленный покою не давал. Не знаю почему, но вот так, как – то не казался он мне случайным. Никаких аргументов к этому у меня не было, вообще, лишь смутное ощущение, что к нему следует присмотреться повнимательней.

Тихо пробрался через шуршащие мокрые кусты, обсыпавшись желтыми листьями, подошел к дверному проему без двери, который обрамляли лишь осклизлые гниющие доски. Всмотрелся внутрь, принюхался. Сыростью пахнет и вроде даже гарью какой-то, н очень смутно. Может даже и не пахнет, а мне просто кажется.

Яркий луч света рассек темноту, высветил провисшие балки, растущее прямо из развалившегося пола дерево, покрытые мхом и плесенью стены, с которых осыпалась серая штукатурка. Ничего примечательного, нет смысла даже внутрь заходить. Но все же зашел, смотреть так смотреть.

Под подошвами ресапов захрустел мусор. Нет, точно гарью пахнет, мне не показалось. Другой бы, курящий как Федька, например, может и не заметил, а я все же почуял, тонкий такой намек на запах, еле-еле заметный. Что могло гореть в совершенно безлюдном месте? И гореть недавно, иначе бы не пахло.

Луч пробежался по стенам и темным углам, но ничего подозрительного не обнаружил. Развалина как развалина, просевшая и обвалившаяся крыша, рассохшийся и проваленный пол под ногами… А вот та дыра выглядит так, как будто входом в подвал была. А почему бы нет? Домишко-то капитальный, и даже не маленький, погребу в нем быть сам бог велел.

Дальше больше. Подвал был, разве что крышки не было. Зато рядом валялся квадратный лист фанеры, которая точно была не отсюда, очень уж свежей выглядела, не так, словно пролежала здесь под дождями много лет, как все остальное. Нет, фанеру кто-то принес. Даже спил по краю свежий.

Из погреба тянуло той самой гарью, внутри было темно. Я выглянул в окно, увидел Федьку в плащ-палатке, стоящего на подножке «Блица» и курящего папиросу, и свистнул ему.

– Чего?

– Подстрахуй, я что-то странное нашел?

– Да? – удивился он. – Иду!

Я снова посветил фонарем в подвал. Лестница с подгнившими ступеньками, земляной пол. Ступеньки выдали тот факт, что по лестнице спускались или поднимались – верхний, самый гниловатый слой дерева был содран.

– Чего тут? – спросил Федька, войдя в развалину.

– Кто-то здесь лазил. И подвал закрывал.

Я указал на фанеру. Федька хмыкнул, присел рядом на корточки, сказал: «Посвети сюда». Поднявшись, заявил:

– Точно. Люк давно развалился и кто-то выход фанерой закрыл. Видишь, кирпичами ее придавили? Даже вот след остался, – он указал на грязное пятно на углу листа, затем на заплесневелый грязный красный кирпич, валявшийся рядом.

– А потом люк кто-то открыл, как я понимаю? – спросил я.

– Правильно понимаешь. Похоже, что там кто-то или что-то появилось. И оно ушло, просто откинув люк.

– А сейчас?

– Если бы там что-то было сейчас, то оно бы уже кинулось, – сказал он, но не очень уверенно и даже немного отступил назад от черного проема. – Ты тут сколько уже шаришься?

– А если оно осторожное? Или погуляло где-то, а потом обратно вернулось, в берлогу типа?

– Тогда хрен его знает. Давай, валим отсюда на хрен, нечего здесь ловить.

Предложения выглядело откровенно разумным, даже очень разумным, но я все же его отклонил, чувствуя, что делаю глупость:

– Я бы проверил погреб.

– Это на хрена? – поразился Федя, даже на шаг отступил от опасного сумасшедшего.

– Предчувствие у меня. Интуиция типа.


Федя вроде как чуть задумался, затем спросил:

– Думаешь, что это как-то с тобой связано?

– А почему бы нет? – спросил я. – Запах гари еще свежий, я здесь тоже свежий, как бы одно не было следствием другого. Очень уж место глухое, совпадения странны.

– Ну… если надо, то я здесь посторожу, – сказал он, хоть и без особой охоты. – Но вниз не полезу, мне такого дерьма на работе хватает.

– А я тебя и не зову, собственно говоря, – сказал я, закидывая карабин за спину и вытаскивая из кобуры наган. – Прикрывай.

Фонарь повесил на грудь, револьвер в руке держал, пока спускался. Все время ожидал, что кто-то схватит меня за ноги, потащит в темноту на предмет сожрать и растерзать, но никто не схватил. Спрыгнув на земляной пол, повел лучом из стороны в сторону, с удивлением увидев, как черные, почти невесомые стебли какой-то пушистой травы, росшей вдоль стен и особенно густо по углам, постепенно становятся серыми под лучом света, а затем медленно распадаются, оседая невесомым пеплом на землю. Вот она какая, «темная травка».

– Опа, – сказал я сам себе, когда луч света остановился на куче золы посреди подвала.

В золе лежали кости. И череп. Круглый человеческий череп, не знаю, мужской или женский, я в этом не разбираюсь. На костях были кольца толстой стальной проволоки, к тому же примотанные к длинной ржавой арматурине, почти скрытой золой. Все это наводило на мысль, что кого-то связали проволокой по рукам и ногам, а заодно привязали к железной палке, чтобы не дать даже дергаться. А затем человека положили на костер, где он и сгорел почти полностью. А значит, жгли живым.

Мне стало откровенно жутко в этом сыром и вонючем подвале, захотелось ломануться наверх. Федька словно почуял это, крикнул:

– Что там?

– Тут человека сожгли! – крикнул я.

– Хренасе… – сказал он и присвистнул. – Давай валить отсюда, это сектанты! Если они близко, то нам хана.

В голосе заметно слышна была паника, так что я решил ему сразу поверить. Крикнул только:

– Сейчас! Две секунды.

В углу одежда, сваленная в кучку, жертву раздели. По одежде тоже не поймешь, кто это был – свитер, брюки «милитари» вроде тех, что на базаре продавали, с многочисленными карманами и мешковатые, ботинки «турики» местного производства на рубчатой резиновой подошве. Быстро пересмотрел все это, посветил внутрь ботинок. Ага, есть что-то. «Е. Скляр». Блин, даже по фамилии ней поймешь, мужчина или женщина, но уже что-то. Белья нет, видимо раздевали не догола, а по нему можно было бы хотя бы пол определить.

– Ну чего ты там? – крикнул Федька. – Валим, у меня плохие предчувствия. Бегом давай!

– Даваю! – крикнул я в ответ, повторяя за каким-то негром из старого детского фильма, и бросился к лестнице, закинув один ботинок себе в сумку.

Пока лез наверх, одна гнилая ступенька подо мной проломилась, но удержался, выбрался. Увидев, что я встал на ноги, Федька сказал: «К машине!» – и бросился бежать. Причем так, что я за ним еле успевал. При этом он еще умудрялся оглядываться, двигался то одним боком, то другим, приставными шагами, не опуская ППШ. На лице у него явно виден был страх, настоящий такой, причем заразный, что выражалось в том, что я тоже понемногу начал паниковать. Если позавчера ночью Федька у меня на глазах лез в подвал с тварями и совершенно спокойно, даже с шуточками, а сейчас бледный и в глазах паника, то этому точно есть причины.

Со свистом закрутился стартер, не успевший остыть мотор легко схватился, и с облегчением выдохнув воздух, Федя врубил первую. Машина заскакала по кочкам, вырвалась на просеку, понеслась по ней.

– Федь, генератор не раздолбай! – предостерег я его.

– Ни хрена с ним не сделается, а вот нам отсюда валить надо, пока нас самих на костер не положили. Блин, сектанты с этой стороны к городу никогда так близко не подходили, безопасное же направление! Разведбат, мать их в сумку, вообще мышей не ловят, развели тут!

Он понемногу успокаивался, а как выехали на дорогу, то вроде вообще нервничать перестал. Я спросил у него:

– А что, с чего ты взял, что это точно сектанты?

– Труп к чему-то привязан и возложен на костер?

– Ну… да, – кивнул я, уточнив: – Только там одни кости остались. А так все верно, связан проволокой, привязан к куску арматуры.

– Их почерк, – уверенно сказал он. – Они так жертвы приносят. Причем в костер задвигают постепенно, чтобы дольше мучился.

– А кому жертвы?

– А хрен их знает, – сказал он. – У нас с ними обмен новостями плохо налажен, вот и забывают рассказать.

– А пленных не было?

– Как не было? Были, только пользы с этого… Как их там в НКВД не спрашивают за жизнь их неправильную – ничего не рассказывают. Орут, визжат, но ничего не говорят. А некоторые так и вовсе хохочут. Де-мо-ни-чес-ки, так сказать.

– Говорить разучились может быть? – предположил я.

– Между собой-то базарят, разведка сколько раз слышала. А вот с нами отказываются. Брезгуют, наверное.

Машина с ходу влетала передними колесами в глубокую лужу, нас накрыло водой, которую метавшиеся по стеклу щетки быстро счистили, но разговор ненадолго прервался.

– Федь, а тебе фамилия Скляр ни о чем не говорит?

– Актер у нас такой был, в каких-то музыкальных комедиях играл. А что?

– Да не, я про тутошнюю жизнь, из местных кто-то.

Федя подумал с минуту, затем покачал головой: