Макбет

Там, наверху, где лестница с мезонина вела наверх, стоял Флинс. Его рубашка была красной от крови, он пошатывался, и казалось, будто на ногах он держится потому, что хватается за еще дымящееся ружье.

– Кетнес, выведи отсюда Каси и Флинса, – сказал Дуфф, – быстрее.

Дуфф опустился на стул воле рулеточного стола. Шарик крутился медленнее, и звук изменился.

– И что теперь? – простонал Макбет.

– Мы дождемся всех остальных. Тебя отправят в больницу и зашьют рану. Предварительное заключение. Федеральное судебное дело. Ты, Макбет, еще долго будешь знаменитостью.

– Ты думаешь, верхняя койка по-прежнему твоя, да, Дуфф?

Хрусталь зазвенел. Дуфф поднял голову. Макбет шевельнул левой рукой.

– Ты не забыл, что реакция у меня – как у ящерицы? Не успеешь и саблей взмахнуть, как из груди у тебя будет торчать кинжал. Ты же это понимаешь?

– Может, и так, – ответил Дуфф, но вместо страха его охватила вдруг бесконечная усталость. – Только ты проиграешь. Как всегда.

Макбет рассмеялся:

– Это еще почему?

– Этому суждено случиться. Ты всегда это предчувствовал, всю жизнь, ты обречен проиграть. И предчувствие этого всегда было с тобой, Макбет.

– Да неужели? Ты что – не слышал? Рожденный женщиной убить меня не может. Это обещал Геката, а он уже много раз доказал, что умеет держать слово. Знаешь что? Я вообще могу сейчас встать и уйти отсюда. – Макбет попытался сесть, но люстра не пускала его.

– Когда Геката давал тебе такое обещание, он забыл обо мне, – Дуфф не сводил взгляда с левой руки Макбета, – мне ничего не стоит тебя убить. Так что лежи и не дергайся.

– Ты что, оглох? Я же сказал…

– Меня никто не рожал! – прошипел Дуфф.

– Не рожал? Как это?

– Меня вырезали из живота моей матери. Она не рожала меня. – Дуфф наклонился вперед и провел пальцем по шраму.

Макбет удивленно заморгал:

– Ты… но Свенон же убил ее? А где же в это время был ты?

– Она была беременна мной. Мне рассказывали, что она как раз пыталась остановить кровь у одного из полицейских, когда Свенон взмахнул вот этим, – Дуфф поднял саблю, – и вспорол ей живот.

– И задел твое лицо…

Дуфф медленно кивнул.

– Тебя победит нерожденный, Макбет. Ты проиграл.

– Проиграл. Опять проиграл. Сначала у нас есть все, а потом мы все теряем. Я полагал, что благословение смерти – единственное, на что может надеяться каждый из нас. Но потом оказалось, что надеялся я зря. Лишь ты способен подарить мне смерть и отправить меня туда, где воссоединюсь с моей любимой. Будь же моим спасителем, Дуфф.

– Нет. Ты арестован и сгниешь в одиночной камере.

Макбет тихо засмеялся.

– Этому не бывать, и у тебя не хватит воли. Тогда, в переулке, ты не смог победить искушение меня прикончить, и сейчас у тебя тоже не получится. Мы такие, какие есть, Дуфф. Свободный выбор – это сказки. Так что следуй за своим желанием. Покажи, каков ты есть, Дуфф. Или мне помочь и напомнить тебе их имена? Мередит, Эмилия и…

– Эван, – сказал Дуфф. – Это у тебя не хватает сил стать другим, Макбет. Поэтому я знал, что, несмотря на то что солнце уже взошло, у Каси есть надежда. Ты никогда не мог убить беззащитного. Говорят, что ты безжалостнее Свенона и более продажный, чем Кеннет, однако подвел тебя не порок, а добродетель. В тебе нет жестокости.

– Я всегда был твоей противоположностью, Дуфф. А значит, твоим отражением. Так убей же меня.

– Куда торопиться? Место, куда попадают подобные тебе, называется адом.

– Я не против туда отправиться.

– Если ты помолишься о прощении грехов, то, возможно, еще спасешься.

– Эту возможность я продал, Дуфф. Но оно и к лучшему, ведь теперь я встречусь со своей любимой, пусть даже мы будем вечно гореть в геенне огненной.

– Нет. Тебя будут судить, и ты понесешь наказание – как раз настолько суровое, насколько ты заслуживаешь. И это станет первым признаком того, что наш город еще можно спасти.

– Идиот! – закричал Макбет. – Ты сам себя обманываешь! Ты хочешь так думать, тебе хочется стать таким, однако мозг твой именно сейчас отчаянно ищет повода меня убить – просто я кажусь тебе беззащитным и оттого тебе сложно. Но твоя ненависть – она как этот локомотив, и теперь, когда ты дал ей волю, ее уже не остановить.

– Ты ошибаешься, Макбет. Порой мы все же меняемся.


– Правда? Ну тогда лови кинжал, дитя свободы, – и Макбет сунул левую руку под куртку.

Дуфф отреагировал машинально: он схватился обеими руками за рукоятку сабли и надавил на нее.

И замер от удивления – настолько легко лезвие сабли вошло в грудь Макбета. Когда лезвие уперлось в пол, Дуфф почувствовал, как тело Макбета дрожит, и дрожь эта передается ему самому. Макбет тихо зашипел, а потом изо рта у него выплеснулся фонтан ярко-красной крови, подобно теплому дождю оросившей руки Дуффа. Он заглянул Макбету в глаза, не зная, что ожидает там увидеть, но не увидел ровным счетом ничего, лишь последние искры света. Зрачки постепенно расширялись, а радужная оболочка становилась все меньше.

Дуфф выпустил из рук саблю и отступил назад.

Замерев, он вслушивался в тишину.

Наступило воскресное утро.

Он слышал голоса на площади Рабочих, и они становились все громче.

Дуфф не хотел. Но знал, что должен. И он пересилил себя. Он подошел к телу Макбета и приподнял его куртку.

Левая рука Макбета лежала на груди. А больше там ничего не было, ни ножен, ни кинжала, лишь белая ткань рубашки, медленно окрашивающаяся в алый.

Постукиванье. Дуфф повернулся. Стук доносился с рулеточного стола. Дуфф встал и посмотрел на стол. Там лежали два жетона – один на красном поле, под сердечком, а другой – на черном. Постукиванье издавал шарик, танцевавший на ячейках с цифрами. Колесо крутилось все медленнее, а потом наконец остановилось.

Шарик лежал в единственной зеленой ячейке, и это означало, что все деньги уходят казино.

И что никто из игроков не выиграл.





Глава 43




Где-то вдали звонили колокола. Одноглазый парнишка стоял в зале ожидания на вокзале и озирался. Прежде вид на площадь и «Инвернесс» загораживала Берта, но сейчас в фасаде казино зияла здоровенная дыра. Даже несмотря на яркое солнце, парнишка видел синие мигалки на крышах полицейских машин и вспышки фотоаппаратов. За заграждениями на площади постепенно собиралась толпа зевак, а время от времени в окнах «Инвернесса» тоже вспыхивал свет. Похоже, криминалисты взялись за работу и фотографировали убитых.

Значит, все закончилось.

Парень развернулся и двинулся по коридору в сторону туалета. Возле ведущей вниз лестницы он услышал какой-то звук. Тихий, но непрерывный вой, немного похожий на собачий. Он его и прежде слышал – так выли торчки во время ломки. Парень перегнулся через перила и посмотрел вниз. Там, в зловонной темноте, что-то белело. Кто-то, одетый в светлое. Парнишка уже собрался пройти мимо, когда снизу закричали:

– Подожди! Не уходи! У меня есть деньги!

– Прости, старик, но у меня нет дури, а у тебя – денег. Ты уж потерпи.

– Это я забрал твой глаз!

Парнишка замер и, вернувшись к лестнице, снова свесился вниз через перила. Этот голос… Неужели это и впрямь… Он огляделся. Кроме него самого, здесь никого не было. Он шагнул во влажную холодную темноту. С каждой ступенькой зловоние становилось все сильнее.

Звавший его лежал на пороге мужского туалета, одетый в то, что прежде было белым льняным костюмом, а сейчас выглядело как пропитанные кровью тряпки. Впрочем, тело человека тоже превратилось в окровавленные лохмотья. Темные волосы падали на лоб, из которого торчал треугольный осколок стекла. Рядом с человеком лежала трость с позолоченным набалдашником. Это был он. Тот, кого парень так отчаянно искал все эти годы. Геката. Постепенно глаз парнишки привык к темноте, и он разглядел рану – гигантскую пробоину – в груди и животе. Из нее сочилась кровь, но не много, словно ее уже почти не осталось. Рана наполнялась кровью, затем кровь вытекала из нее на пол, обнажая блестящие розоватые внутренности.

– Избавь меня от страданий, – прошептал старик, – и возьми деньги – они во внутреннем кармане.

Одноглазый смотрел на лежавшего перед ним мужчину. Человека из его снов и фантазий. По рыхлой щеке старика текли слезы, которые выжимала из его тела боль. Пожелай парень – и мог бы вытащить короткий нож-выкидуху, которым размельчал порошок, тот самый, с узким лезвием, которым когда-то давно вырезал себе глаз. Он мог бы воткнуть этот нож в распрострертое на полу старое тело. Это было бы символично.

– Что, желудок пробило? – спросил одноглазый, склонившись над Гекатой и засовывая руку в карман его пиджака. – Жжет рану, да? – Он заглянул в бумажник.

– Быстрее! – всхлипнул старик.

– Макбет мертв, – сказал парень, быстро подсчитывая купюры. – Как по-твоему, мир теперь станет лучше?

– Что-что?..

– Думаешь, те, кто займет место Макбета, будут лучше? Более справедливыми и милосердными? Есть ли у нас основания в это верить?

– Заткнись и действуй. Если надо, возьми трость.

– Если смерть для тебя сейчас самое ценное, Геката, то я не стану лишать тебя смерти, хотя ты в свое время лишил меня глаза. А знаешь почему?

Старик наморщил лоб, и парню показалось, будто в полных слез глазах старика блеснула догадка.

– Потому что я считаю, что люди способны меняться к лучшему, – парень убрал бумажник к себе в карман, – и поэтому мне кажется, что те, кто займет место Макбета, будут немного лучше. Маленькие шаги, потихоньку, но к лучшему. Эти люди будут капельку более человечными. Кстати, удивительно: в нашем понимании человечность – это нечто хорошее. Милосердие, – одноглазый достал нож и нажал на кнопку, – если учесть, сколько мы сделали друг дружке гадостей, это странно, правда?

– Вот сюда, – старик ткнул себе в горло, – быстрей.

– А ведь глаз мне пришлось вырезать себе самому. Помнишь?