Лемминг Белого Склона

— Вороны.

Финда помрачнела, но больше не приставала к любовнику.

Альвар же наутро велел позвать сына и спросил его:

— Скажи мне, Хёгни, у каких богов просил бы ты помощи? К кому из асов, из ванов или, быть может, из тунов, наших великих предков, обратился бы ты в случае нужды?

Хёгни не сразу нашёлся: сама мысль просить была ему отвратительна. Пусть и богов.

— Кажется, Нюрад и Кэльдана помогают морякам? — неуверенно сказал юноша. — Ещё Фрейр, великан Эгир и его супруга Ран, а также разные духи…

— Собирайся, морячок, — вздохнул на это Альвар, — после завтрака едем в Гримхёрг.

— Зачем бы?

— Пошевели мозгами, и это не будет для тебя большой загадкой.

Хёгни знал, конечно, что Гримхёрг — это святилище Грима, Эрлинга-Всеотца. Знал и то, что отец обещал тамошнему годи посвятить Гриму своему сыну, но эта мысль никогда его особо не волновала: ведь годи Эрлинга сам отказался от этого требования. Да и теперь не шибко встревожился. Подумаешь, проедемся на праздник в гости к старому колдуну!

Вран не выдаст, а варг не съест.



В Гримхёрге ничего не изменилось: тот же частокол, увенчанный черепами животных и людей, тот же огонь на вышке, те же вороны, обсевшие кровли, те же резные столбы обоеруч от врат святилища, да беркут, зорко озиравший двор с конька риги. Не изменился и Тунд Отшельник: как и тогда, он сам вышел встретить путников в зимнюю ночь. Правда, теперь его сопровождал здоровенный чёрный волк из породы варгов.

— Отрадно, что ты прибыл в срок, сын конунга, — приветствовал годи гостей. — Рад видеть и юного Лемминга с Белого Склона!

— Ты, что ли, Тунд Отшельник, что сломал жизнь моему отцу своим советом?

Не скрыла ночь, как побагровел Альвар и занёс руку — отвесить сыну подзатыльник, но годи его остановил, улыбаясь сквозь бороду:

— Я знал, что это будет занятно, но не думал, что настолько! Идём, стол накрыт, еда стынет…

…Альвар и Тунд пили, курили да вспоминали былые времена. Хёгни больше слушал и приглядывался к Отшельнику. Старик чем-то напоминал кормчего Вихмана: то ли густой белоснежной бородой, то ли длинным носом-сосулькой, то ли манерой держаться и говорить. А скорее — взглядом: холодным, усталым, но всё ещё проницательным, с потаённым блеском в серой глубине глаз. Но если во взоре Хеннинга Вихмана плескалось вечное море, то в глазах Тунда Отшельника мерно билось сердце гор.

Хёгни подумал: чему бы поучиться у старого годи?

— Ты, Альвар, назавтра езжай домой и мирно встречай Йолль, — сказал под конец ужина Тунд, — а ты, юноша, оставайся на пару дней, коли пожелаешь. Я не настаиваю.

— Поживу пару дней на твоём дворе, — кивнул Хёгни, — кажется, тут занятно.

— Быть посему, — усмехнулся Тунд.

А больше в тот вечер ничего не случилось.



На следующий день Альвар уехал с тяжёлым сердцем, а хозяин после обеда затеял разговор с юным гостем:

— Ты, юноша, когда-нибудь задумывался о том, кто ты вообще такой?

— Задумывался, — честно сказал Хёгни.

— Ну и?

Хёгни не спешил с ответом. Правильного не знал, неправильного — боялся.

— Попробуем разобраться, — усмехнулся Тунд. — Прежде всего следует осознать: ты — итог одной весьма скверной истории. Причём скверной для всех. И — пока — не более того. Без обид.

Если бы Хёгни услышал такие слова от кого-нибудь другого, то ответ бы тому, другому, не понравился. Но старик явно хотел разобраться в клубке пряжи норн, а не ломать копья. Того же хотел и сам Хёгни. Поэтому он лишь молча кивнул.

— Тебе, верно, рассказывали эту сагу, и не раз, — вёл дальше Тунд. — Также ты знаешь, наверное, что я должен посвятить тебя Эрлингу. Что ты об этом думаешь?

— Я в твоём доме, в твоей власти, — пожал плечами Хёгни. — Пожелаешь принести меня в жертву — что же, прокачусь на коне Повелителя Павших. Но ты, кажется, освободил моего отца от клятвы? Или то была такая шутка?

— Хочешь ещё пожить? — прищурился Тунд. — Думаешь, умереть — большое и трудное дело?

Хёгни задумался. Конечно, кто ж в четырнадцать годков не хочет пожить ещё?! Ведь столько всего можно и нужно сделать, испытать судьбу, в конце концов! А с другой стороны, Хёгни вовсе не полагал смерть большим и трудным делом. У него перед глазами возникали порой образы морского боя: вот Сигмар Пустая Чарка отсекает у викинга лысую голову и та катится за борт, а из шеи хлещет брага жизни; вот Хеннинг Вихман перехватывает клешнёй вражье копьё и тянет противника на себя, вонзает ему нож-«лепесток» прямо в сердце… Ничего трудного, лёг да помер, а труп потом чайки с рыбами сожрали.

Подумаешь.

— Я муж маломудрый, — признался сын Альвара, — потому скажу чужими словами:

Лучше живым быть,


нежели мёртвым,

всяко живой наживётся;

видел я: пламя

вздымалось богатому,

но был он на смерть обречён.



Ездить верхом

может хромой,

стадо пасти — однорукий,

слепой пригодится,

пока не сожгут,

лишь труп бесполезен.





— Но ещё сказано, — добавил Хёгни:

Глупый надеется

смерти не встретить,

коль битв избегает,

но старость настанет —

никто от неё

не сыщет защиты.



Гибнут стада,

родня умирает,

и смертен ты сам,

но смерти не ведает

громкая слава

деяний достойных.





— Хм, — улыбнулся Тунд почти тепло, — на свой век ты, кажется, неглуп. Играешь в тэфли?

Старик достал доску и начал расставлять фигурки:

— Вешать тебя во славу Эрлинга я не собираюсь. Во-первых, верховному асу славы и без того хватит, а во-вторых, это утомительно и скучно. А я ненавижу скуку. Ты, должно быть, тоже.

— Не знаю никого, кто любил бы скучать, — согласился Хёгни.

— Правда твоя, хотя есть и такие… но в Хель бы их. О чём я? Да, о жертвоприношении. Ты полагаешь, как и большинство добрых людей, что жертвоприношение, блот, офрет, это просто зарезать на алтаре козлёнка под весёлую музыку? Говна не стоит подобная жертва. Не зря же Высокий спрашивает: мол, сумеешь ли вырезать руны, сумеешь ли их окрасить, сумеешь ли принести жертву, сумеешь ли раздать дар богам? Сумеешь ли в конечном итоге воспользоваться рунами и чарами? Твой ход.

Хёгни двинул пешку, открывая советника, и спросил:

— Так что же такое — настоящий блот?