Лемминг Белого Склона

В том же году на зимние праздники случилось в Сольфхейме важное дело. Во-первых, Свалльвинд конунг сдержал слово и ввёл семилетнего Хёгни в род Фьёрсунгов. Этим обрядом открылся Йолль — череда могучих, весёлых и страшных новогодних попоек. Перво-наперво забили чёрного бычка-трёхлетку и сшили из его кожи здоровенный башмак. Под торжественную музыку, в багровом свете факелов, король Круглой Горы надел тот башмак и сделал девять шагов. Затем снял и передал Альвару, а тот — сыну. Хёгни тоже нацепил обувку и зашагал, стараясь не споткнуться и следя, чтобы башмак не слетел с ноги. «Такой сапог впору великану, а не леммингу, — подумал он, — в нём уместится мышиная семья, и ещё место останется». На девятом шаге Хёгни сбился, подвернул ногу, едва не рухнул, но в последний миг устоял. Тут все радостно засвистели, приветствуя нового родича, а дед сказал:

— Теперь ты ступил по моему следу, умскиптинг, и, стало быть, ты мой наследник. Не слишком задирай свой конопатый нос, и получишь что-нибудь из моего наследства. А кстати, чего бы тебе хотелось? Ну, кроме престола, конечно!

Хёгни подумал-подумал и спросил:

— А есть ли у тебя корабль, Свалльвинд конунг?

Все захохотали, а дед покачал головой:

— Корабль? На горе? Сильно ж ты ударился об воду, как я погляжу! Впрочем, юноша, придёт срок, и будет тебе ясеневый олень волн. Это я могу обещать!

Хёгни торжественно приложил руку к сердцу и низко поклонился:

— Благодарствую, Свалльвинд конунг!

— Иди сюда, морда ты разбойничья, — улыбнулся дед и крепко обнял внука.

Вот тут уж Хёгни удивился. Но виду не подал.

Во-вторых, тогда же Свалльвинд конунг отрёкся от престола и возвёл на Гульдскьяльв своего старшего сына, которого уже называли Исвальд Суровый. Ради такого дела вина заказывали из южный стран, а пиво — настоящее вересковое пиво! — везли из пивоварни Дори Струвинга в Норгарде[39], знаменитой, пожалуй, на все девять миров. Слуг на кухне загоняли до изнеможения, и даже Бюггви с Бьяргой сделались чумазыми, как маленькие тролли. Хёгни утешал их, что, мол, не век же праздникам длиться, но едва ли они его понимали. Пригласили ко двору толпу музыкантов и сказителей, и вообще было так многолюдно и шумно, что Круглая Гора ходила ходуном. Хёгни тоже сказал на пиру несколько вис и ему дали дурацкую золочёную шишку. Её было хорошо швырять в обнаглевших мышей.

Свалльвинд конунг сказал:

— Стар я стал, болят мои кости, череп трещит, плечи устали. Вот я снимаю кольцо и корону, вот я кладу жезл власти, вот я с престола схожу. Ныне будет вам владыкой Исвальд, мой сын. Довольны ли вы? Подходит ли вам такой конунг?

Тут все принялись спорить, и одни говорили, что — да, вполне, а другие гневно вопрошали, чем же знаменит сей муж. Тогда Раги Пузо произнёс предлинную хвалебную песнь-драпу, которая хоть и нелжива, но не то чтобы очень хороша, и мы не станем её повторять. Люди ещё немного пошумели, как положено, а потом стали требовать Исвальда на трон. Тот отказался. Его снова потребовали, и он снова отказался: мол, я недостоин, зовите другого. Позвали третий раз, и тут уж пришлось подчиниться. Стражи забарабанили рукоятями мечей и секир об щиты, горнисты затрубили в рога[40], Исвальда хёвдинга подняли на щит и протянули ему кольцо на острие копья. Все разом смолкли, а сын Свалльвинда поклялся на кольце и на крови, что не посрамит славы предков, станет править в Сольфарики по закону, слушать советников и мудрых людей на альтинге, не поскупиться на еду и серебро, не отвергнет гостя, не предаст родича, но всегда защитит свой народ, его закон и обычай.

Затем его отнесли на щите к престолу и помогли спуститься. Лагеман Фьялар Мудрый засвидетельствовал, что отныне Исвальд Свалльвиндсон зовётся конунгом и записал его в перечень королей Сольфарики. Лишь тогда Исвальд поднялся по ступенькам и занял Гульдскьяльв, священный трон, отделанный золотом и самоцветами. Высоко поднял чёрную чашу Свартискёлле, изделие молодого мастера Гельмира Гульденбарда, обвёл властным взглядом зал и молвил:

— Приветствие верным! Скёлль!

Так началось правление Исвальда Сурового, и не шатался под ним престол, и сидел он на земле своих предков сто зим, и ещё пятьдесят, и ещё девять. А чем кончилось его княжение, тут не сказано, ибо это было большое и скверное дело.



Для Хёгни же на той пирушке началась пора учения, долгого и упорного — изучения людей, их обычаев и законов, языков и верований, повадок и привычек. И надо сказать, что сын Альвара не бросал своих занятий, сколько был жив. Ибо мудрость житейская — большое богатство, сокровище бедных и тех, кто забрёл далеко на чужбину.

Раги Пузо учил его читать и писать — как рунами, так и литерами, что в ходу у южан, а также слушать речи людей и складывать кённинги, сочинять висы, ниды и драпы, да и просто вести толковый разговор. Ну, с этим у Хёгни ладилось, язык оказался подвешен куда как неплохо. Дочь Фьялара Мудрого, Гнипа, что жила в Сольфхейме с Ауртни Дурачком, учила детей двергов закону. Законам и обычаям других народов Хёгни учил сам Альвар. Он же наставлял сына в науке землеописания, истории Сольфарики и прочих земель, а также в разных ремёслах, основах торговли, составлении и чтении морских карт. Дедушка Свалльвинд играл с внуком в тэфли, чтобы тот учился шевелить мозгами, по-прежнему звал его умскиптингом, хотя теперь это звучало беззлобным подтруниванием, и держал наготове можжевеловую трость: стукнуть ученика, если тот промешкает с ходом.

Основам же военного дела молодёжь обучал Атли Старый, который помнил и вторжение кобольдов, и штурм Лунной Башни, и битву с драконом Градвитниром, и ещё много чего. Безжалостно гонял парней по горам, заставлял таскать тяжести, швырять камни, драться на кулаках и на дубинках, ездить верхом — на козле, разумеется, причём Хёгни достался самый брыкливый, — обращаться с ножом, добывать огонь и прочим премудростям походной жизни. Всех ребят жалели мамки да бабки, а Хрейна не жалела Хёгни, как не жалела прежде и сыновей. Обливалось кровью сердце, вспоминая жалкий кусочек мяса, принесённый Альваром с утёса, но уста хранили молчание.

Когда же Финда раскудахталась, увидев багровый синяк на плече пасынка, Хёгни бросил небрежно:

— Не делай волны, ты мне не мать, и это не твоя печаль, а сюсюкать будешь своё отродье.

Финда обиделась и нажаловалась Альвару. Тот лишь пожал плечами:

— Не дело грубить женщине, Хёгни, но и ты, Финда, виновата. Впредь будешь думать головой.

Хёгни хотел сказать, что где уж этой прислужнице носить в голове мозги, у неё голова — холм жухлой травы, но пожалел кённинга на мачеху. Да и волосы у Финды были хорошие, густые и пушистые, подобные налитой ячменной ниве, а вовсе не сухой траве. Впрочем, где уж было Хёгни ценить женскую красоту. Этому его не учили.

Так или иначе, а к четырнадцати годам сын Альвара знал едва не наизусть «Круг Земной» Рёммара Странника, «Историю Алмара» Аэльреда Великого, «Песни Земли» Сэмунда Мудрого и «Песни Моря» Снорри с Эрлингсея, «Книгу о занятии Хвитафьёльда» Финна Фроди, много разных саг и прядей, неплохо запомнил кое-что из книг южан, мог растолковать их «Послание», хотя и называл его «тягомотной тягомотиной». Считал Хёгни не так хорошо, но пару раз обыграл деда в тэфли, к превеликому удовольствию обоих. Атли также хвалил его: пусть умскиптинг и не так силён, как должно, но весьма проворен, быстро бегает, ловко ходит на лыжах, даже умеет плавать, как предки его матери, а вынослив, как и прочие. Это ему перешло от горных предков отца.





4


Когда Хёгни сравнялось двенадцать, Альвар отвёз его в Гламмвикен. Это была бухта и заодно столица королевства Гламмфольд, жители которого слыли лучшими корабелами и мореходами среди двергов. Залив частично уходил под гору Глоинборг. Там, в крепких высоких гротах, умельцы-гламмы строили надёжные суда, большие и малые. Оттуда, из-под мрачных и величественных сводов, выходили на лебединую дорогу ладьи, подобные птицам, и отправлялись в дальние края, на юг, на север и на запад. Оттуда — о, сколь давно это было! — молодой сын конунга ушёл в торговую поездку, а сегодня привёз туда самую ценную добычу того похода.

На пристани справился у стража:

— Фарин Фритьофсон ещё водит корабль?

— А то. Видишь вон тот когг с высокой кормой? Это его «Скегла». Как раз грузят.

Моряки катили по сходням бочки, заносили мешки и ящики. По палубе расхаживал стернман в треугольной шляпе, курил трубку и крыл моряков отборной бранью. Хёгни захихикал. Альвар вздохнул: верно, сын привезёт из похода много новых слов.

— Хэй, кормчий! Нужен юнгман?

Над бортом возникло бородатое лицо, овеянное клубами дыма:


— Да на корень еловый мне твой юнгман. Со своими раздолбаями губастыми сладу нет.

— А корабельная обезьянка?[41] — не сдавался Альвар.

— Погоди, дай гляну на твою обезьянку! Дорогу, крабья сиська!

Стернман сошёл на берег, стуча по сходне деревянной ногой. Правую руку заложил за ворот куртки. Длинные всклокоченные волосы и борода странного серого цвета вкупе с дымящейся трубкой в зубах превращали его в ходячий гейзер. Маленькие глаза смотрели с холодным прищуром, а длинный нос напоминал сосульку.

— Ты, почтеннейший, кто таков будешь? — осведомился бородач.

— Альвар сын Свалльвинда, — нехотя сказал этелинг.

Корабельщик подозрительно окинул взглядом его и Хёгни:

— Тот самый, не так ли? А это, надобно понимать, твой… сын? Умскиптинг?

У Хёгни дёрнулось лицо, но он смолчал. А кормчий продолжал:

— Да какой из него, ведьме в задницу, юнгман? Он же выше меня! Что мне с ним делать?

— Обучи меня морскому делу, — не выдержал Хёгни, — я быстро учусь и выполняю приказы!

Кормчий смерил его взглядом:

— Обезьянка умеет говорить, эка невидаль. А ну, видишь «воронье гнездо»? Лезь.

— Однако же!.. — начал было Альвар, но Хёгни только кивнул и побежал на корабль…

…и, видимо, немало удивил старого моряка, белкой взлетев по канату на место вперёдсмотрящего. Во всякому случае, тот так присвистнул, что на и мачте было слышно.

— Считай, ты принят, юнга, — кормчий протянул руку. Хёгни на миг оцепенел от испуга, ибо пожать пришлось не тёплую человечью ладонь, а здоровенную крабовую клешню, заменявшую стернману десницу. Юноша нахмурился, но почтительно произнёс:

— Меня зовут Хёгни Лемминг, сын Альвара. Рад поступить к вам на борт.

— А меня зовут Хеннинг Вихман, — представился моряк, — я из рода клабатеров, и потому весьма требователен к своим людям. И за неповиновение вот этой самой клешнёй отхвачу любому из этой своры яйца вместе с концом.

— Верно, поэтому у вас на борту нет женщин, — не растерялся Хёгни.

Вихман ободрительно хохотнул.



Скипера Фарина они нашли в корчме «Весёлый мертвец». Он делал вид, что набирает ватагу, а на самом деле приставал к хозяйке, сочной вдовушке Брюнхильд, и не то чтобы вовсе безуспешно. То был нестарый ещё рыжий дядька, весёлый и щеголеватый. Вихман доложил, что судно почти загрузили, трюм сухой, вёсла на месте, паруса и реи в порядке, так что, мол, хоть сейчас можно сниматься с якоря. Фарин кивнул, ущипнул Брюнхильд пониже спины и сказал:

— Будь так добра, принеси ещё бочонок светлого да две… нет, три чарки, да какой-нибудь снеди: сегодня славный денёк, ибо тут ныне у нас тут будут пить этелинги!

Брюнхильд проворчала:

— Ты платить-то собираешься, Фарин хёвдинг?

— А то как же! Вот вернусь по осени и заплачу, чтоб мне уголь грызть!

— А не вернёшься, тогда как?

— Ну тогда придётся тебе плакать, — лукаво улыбнулся Фарин. — Будешь плакать?

— И не подумаю. Разве что по своим деньгам.

— Вот так с ними, с крутогрудыми ладьями очага, — вздохнул скипер, провожая взглядом хозяйку, — берегись женщин, юноша! На круге гончарном деланы женщин сердца, и подлость у каждой в душе.

— Скверный запас сделаешь в путь, коль пива напьёшься, — заметил Хёгни.

— Какой ты умный, — буркнул Фарин. — Мозги из носа не лезут? Или это козявки?..



— Короче, дела такие, Альвар лейдсогеман, — говорил Фарин, пока остальные хлебали рыбный суп, — что я теперь хожу на корабле купеческого дома Фундина. Нам нет ходу в Сторборг. В Боргасфьорде вообще не очень обожают двергов и могут наскочить — а каков там народ, не мне тебе рассказывать. Потому ходим на острова и в Хлордвик. В Хлордвике самая торговля!

— Мне жаль, — только и сказал Альвар.

— Э, подбери сопли, стол заляпаешь! — засмеялся Фарин. — Оно к лучшему: хоть и дольше путь, но ходим налегке и навара больше.

— Что возите?

— Что придётся, — подмигнул скипер, — а приходится всякое. Вот повезём ваши цветные стёкла. Для витражей. Теперь все стали строить эти храмы Белого бога, «церкви», всем нужно цветное стекло — золотое дело!.. Чёрная сталь работы сварфов. Не такая крепкая, как они делают для себя, но для северных деревенских кузнецов — в самый раз. Чугун, свинец, всякие штуки…