Королевство

– Дел оказалось больше, чем я думал, – ответил я.

Дядя Бернард склонил набок свою большую квадратную голову. Верхушка маленького туловища – такого же квадратного. Мы с Карлом, чтобы его подразнить, звали его человечком из конструктора лего. Мы его очень любили.

– И каких же? – спросил он.

– Потрахаться, – сказал я, открывая капот «короллы».

– Чего?

– Небольшая накладка в расписании. Я вчера еще потрахаться договорился.

Дядя Бернард непроизвольно захохотал, но смеялся недолго. С трудом вернул лицу серьезное выражение.

– Сначала работать, а потом трахаться, Рой. Ясно?

– Ясно.

– Почему трактор на улице?

– Внутри не было места, сегодня еще три машины пригонят. Приезжие.

– А ковш зачем поднял?

– Он так меньше места занимает.

– По-твоему, у нас парковочных мест не хватает?

– Ладно, это дань уважения ночной работе. Ну, не связанной с «короллой».

Дядя Бернард посмотрел на трактор с поднятым ковшом. Покачал головой и ушел. Но я слышал, как, зайдя в контору, он опять засмеялся.

Я снова занялся «короллой». И только к вечеру, как говорится, разнеслась весть о том, что пропал ленсман Сигмунд Ольсен.



Когда нашли лодку с сапогами Сигмунда Ольсена, не возникло никаких сомнений в том, что он утонул, – это и не обсуждалось. Даже наоборот, люди устроили соревнование: кто раньше почуял, откуда ветер дует.

– За шуточками и улыбкой Сигмунда всегда пряталась какая-то тьма, но люди этого не понимали – они такого не замечают.

– Накануне он сказал мне, что тучи, кажется, сгущаются, а я решил, что это он про погоду.

– Врачи обязаны хранить тайну, но я слышал, они выписывали Сигмунду эти так называемые таблетки счастья. Да, несколько лет назад, у него и щеки тогда были круглые, помните? Потом-то они у него ввалились. Таблеток не пил.

– По нему было видно. Он о чем-то думал. Его что-то терзало. А ответа не было. Вот что бывает, если мы не находим ответа, не находим смысла, не находим Иисуса.

Приехавшая из соседней коммуны ленсман – кстати, это была женщина – все это выслушала, однако ей захотелось поговорить с теми, кто видел Сигмунда в день исчезновения. Мы с Карлом вместе сочинили для нее историю. Я объяснил ему, что лучше придерживаться правды – насколько это возможно – и скрыть лишь самое необходимое. Рассказать, зачем Сигмунд Ольсен пришел к нам на ферму, сколько примерно могло быть времени, когда он уехал, сказать, что Карл ничего особенного не заметил. Карл возразил: надо бы сказать, что у Ольсена, кажется, был депресняк, но я объяснил ему, что, во-первых, она побеседует с другими людьми – они скажут, что в тот день Ольсен вел себя как обычно. Во-вторых, если учесть, что она подозревает, будто кто-то приложил к его смерти руку, – в чем этот самый кто-то постарается ее убедить?

– Вызовешь подозрения, если станешь с излишним усердием доказывать, что Ольсен сам свел с жизнью счеты.

Карл кивнул:

– Конечно. Спасибо, Рой.



В постели домика на пастбище я впервые оказался через две недели после ночи «Фритца».

Я все делал как всегда, но Рита Виллумсен, видимо, стала больше обычного ценить наши стандартные постельные ритуалы.

Положив голову мне на руку, она курила сигарету с ментолом и изучающе меня разглядывала.

– Ты изменился, – сказала она.

– Да? – спросил я, держа за нижней губой «Берри».

– Повзрослел.

– Чего тут странного? Заметь, с тех пор, как ты лишила меня девственности, прошло время.

Она слегка вздрогнула: раньше я с ней так не разговаривал.

– Я имею в виду – с последней встречи, – сказала она. – Ты изменился.

– Лучше стал или хуже, чем в прошлый раз? – спросил я и, вытащив снюс указательным пальцем, положил его в пепельницу на прикроватном столике и повернулся к ней. Положил руку ей на бедро. Она многозначительно на нее посмотрела. Одно из неписаных правил: когда заниматься любовью, а когда отдыхать, решала она, а не я.


– Знаешь, Рой, – сказала она, затягиваясь сигаретой, – я все-таки решила сегодня тебе это сказать: пора нам закругляться с нашим романом.

– Вот как? – спросил я.

– Мне подруга донесла, что эта девка, Грета Смитт, распускает слухи, мол, я бегаю на свидания к молоденькому парню.

Я кивнул, но не стал говорить ей, что и сам подумывал все это прекратить. Наверное, просто-напросто устал – вечно одно и то же. Доехать до пастбища, потрахаться, съесть домашнюю еду, которую она прихватила с собой, потрахаться, поехать домой. Однако, произнеся это предложение вслух самому себе, я не понял, от чего тут уставать. Да и не сказать чтобы меня дожидалась какая-то альтернатива госпоже Виллумсен и в чем тут проблема.

– Но после всего того, что ты сделал со мной сегодня, думаю, с разрывом можно подождать, – сказала она, затушила сигарету в пепельнице и повернулась ко мне.

– Почему? – спросил я.

– Почему? – Она задумчиво на меня посмотрела, будто не нашла ответа. – Может, потому, что утонул Сигмунд Ольсен. Мысль, что однажды проснешься мертвым. Жизнь ведь отложить не получится, верно?

Она провела рукой по моей груди и животу.

– Ольсен совершил самоубийство, – сказал я. – Он хотел умереть.

– Именно. – Она взглянула на свою руку с красными ногтями – рука продвигалась все ниже. – И такое с каждым может случиться.

– Может быть, – произнес я и взял с прикроватного столика наручные часы. – Но мне пора. Надеюсь, не страшно, что я разок уеду первым.

Сначала она, казалось, немного удивилась, но затем взяла себя в руки, вяло улыбнулась и, пытаясь меня поддразнить, спросила, не спешу ли я на свидание с другой девушкой.

В ответ я улыбнулся дразнящей улыбкой, встал и начал одеваться.

– Он уехал на выходные, – сказала она, рассматривая меня из постели со слегка обиженным лицом.

По имени Виллума Виллумсена мы не называли никогда.

– Можешь ко мне прийти.

Я даже одеваться прекратил:

– К тебе домой?

Свесившись с кровати, она залезла в сумку, вытащила связку ключей и стала снимать один из них:

– Приходи, когда стемнеет, зайди в наш сад с задней стороны, там соседи тебя не увидят. Это ключ от подвала.

И она протянула мне снятый со связки ключ. Я так растерялся, что просто тупо на него уставился.

– Бери уже, придурок! – прошипела она.

И я взял. Положил в карман, зная, что не воспользуюсь им. Взял, потому что впервые увидел во взгляде Риты Виллумсен нечто похожее на уязвимость. И прозвучавшая в ее голосе злость была попыткой скрыть то, чего я в тот момент даже не предполагал. Она боялась, что ее отвергнут.

Спускаясь по тропе с пастбища, я знал, что в балансе сил между мной и Ритой Виллумсен что-то изменилось.



Карл тоже изменился.

В каком-то смысле он выпрямил спину. И больше не сидел в одиночестве – стал выходить из дому и бывать на людях. Случилось все в той или иной степени в одночасье, буквально за одну ночь. Ночь «Фритца». Возможно, он, как и я, почувствовал, что ночь «Фритца» возвысила нас над обычными людьми. Когда мама с папой сорвались в Хукен, Карл был безучастным зрителем, испуганной жертвой. На этот раз он принимал в происходящем непосредственное участие, делал все необходимое – то, чего окружающие и вообразить не могли. Мы пересекли границу и вернулись обратно – невозможно побывать там и ничуть не измениться. Точнее, Карл, наверное, впервые получил возможность быть тем, кем он на самом деле все это время был, а может, ночь «Фритца» пробила в коконе дыру, и бабочка вылетела. Он уже вымахал выше меня, но за зиму от нежного и застенчивого мальчика он сделал шаг в сторону молодого человека, понимавшего, что ему есть чего стыдиться. Он и раньше нравился людям, а теперь и вовсе приобрел популярность. Я начал замечать, что, находясь в компании друзей, он становился лидером, его комментарии выслушивали, над его остротами смеялись, на него смотрели в первую очередь, когда сами старались произвести впечатление или всех развеселить. Ему пытались подражать. Ну и девушки это тоже заметили. Прежняя его девичья слащавость не просто созрела до мужской притягательности, Карл и ощущал себя по-другому. Когда мы были на сельском празднике в Ортуне, я заметил, что его манера говорить и двигаться приобрела само собой разумеющуюся самоуверенность. Непринужденно игривый вначале, как будто все происходящее было не всерьез, затем он садился рядом с товарищем, у которого проблемы с девушкой, или возле подруги, страдавшей от несчастной любви, выслушивал все, что им хотелось сказать, и давал советы, как будто обладал жизненным опытом или мудростью, которых у них пока еще не было.

Мои же качества только усугублялись. Да, я стал более самоуверенным. Я знал, на что способен в случае необходимости.



– Ты сидишь и читаешь? – спросил Карл как-то в субботу вечером.

Было уже за полночь, он только что вошел, судя по всему нетрезвый, а я сидел в зимнем саду, на коленях – раскрытая «Американская трагедия».

На какое-то мгновение я увидел нас обоих со стороны. Что теперь я занял его место. Сижу в комнате один, компанию мне никто не составляет. Что просто это было не его место. Он лишь на время одалживал мое.

– Где ты был? – спросил я.

– На вечеринке, – ответил он.

– Разве ты не обещал дяде Бернарду угомониться с гулянками, пока тебе не исполнится восемнадцать?

– Обещал, – сказал он. В его голосе звучали смех и искреннее раскаяние. – Я не сдержал обещания.

Мы заржали.