Королевство слепых

– Вы знаете фамилию этого Бернара?

Они покачали головой.

– Чем меньше я знала про него, тем лучше, – сказала Адриенна, когда Бовуар обратился к ней.

– Вы ничего не хотите нам сказать? Никто не мог желать месье Баумгартнеру смерти?

Родственники задумались и снова покачали головой.

– Вы остались с братом после оглашения завещания, – сказал Гамаш Гуго. – Я правильно понимаю?

– Да. Мы часто обедали вместе. Два холостяка. Я приносил вино, а Тони готовил.

Он опустил глаза, и Гамаш подумал, что, вероятно, до него только теперь начинает доходить реальность изменившегося мира.

– И о чем вы говорили?

Гуго вернулся мыслями в прошлое. По времени оно было совсем рядом, но по событиям отодвинулось на целую вечность.

– Говорили о матери. О баронессе. Она была штучное изделие. – Гуго улыбнулся во все лицо. – Говорили о том, как ее не хватает.

– Мне ее тоже не хватает, – сказала Кэролайн.

Но ее голос больше говорил о ней самой, чем о матери. О потребности чувствовать себя включенной и, что, вероятно, более важно, о страхе остаться в стороне. Отстать.

– И когда вы ушли? – спросил Бовуар.

– К восьми я уже вернулся домой, – сказал Гуго.

– Он не говорил, что собирается посетить дом матери?

– Нет. Хотя мы и обсуждали, стоит его восстанавливать или нет. Вы думаете, он поэтому туда отправился?

– Не исключено, – сказал Бовуар.

Он протянул им одну из своих визиток со стандартной просьбой звонить в любое время, если возникнет необходимость.

Потом он попросил ключи от дома.

Они удивились. Потом удивление прошло. И они передали ключи.

Когда Баумгартнеры ушли, Бовуар и Гамаш присоединились к агенту Клутье в гостиной.

– Она повесила трубку, но сказала, вы можете перезвонить, когда будете готовы.

Она набрала номер и передала трубку Бовуару.

– Bonjour. Мадам Огилви? Говорит старший инспектор Бовуар. Я глава отдела по расследованию убийств Sûreté du Québec. Да, речь пойдет об Энтони Баумгартнере.

Он вкратце рассказал ей о том, что скоро так или иначе появится в новостях. Потом задал вопрос.

– У него дома обнаружились бумаги? – спросила мадам Огилви. – Отчеты? На бумаге?

– Да. Вы не можете предположить почему?

Она задумалась, прежде чем ответить.

– Нет.

– А я думаю, что можете, мадам. Я дам вам возможность еще подумать над этим вопросом. Мы можем встретиться завтра? Я принесу отчеты и письма.

Прежде чем Бовуар отключился, Гамаш прикоснулся к его руке и что-то прошептал.

– Еще один вопрос, – сказал Бовуар. – У вас есть клиенты по фамилии Киндерот?

– У нас тысячи клиентов, старший инспектор.

– Вы не могли бы поискать?

– Имена наших клиентов – дело конфиденциальное.

– Мы можем получить судебный ордер.

– Я не хочу затруднять вам жизнь, но, боюсь, вам придется это сделать.


Бовуар закатил глаза, но понимал, что спорить бесполезно. Если в какой-то момент станет известно, что она выдала конфиденциальную информацию, мадам Огилви придется доказывать, что ее вынудили к этому.

Он знал, что все прикрывают свою задницу.



– Похоже, таких дел немало творится, – сказал Бовуар, когда они вернулись в машину.

– Каких «таких»? – спросил его тесть.

– Отстранение людей, которые вели себя как подобает. С больной головы на здоровую называется.

Бовуар услышал рядом тихий удивленный смешок.

Жан Ги в такой форме как бы извинялся перед тестем. За то, что позволял себе резкость в отношении Гамаша. За то, что позволил чиновнику из Министерства юстиции Франси Курнуайе забраться к нему в голову.

Он теперь подозревал, что именно в этом и состояла единственная цель их встречи. Все остальное и все остальные были только реквизитом. Статистами.

Главную и единственную роль исполнял этот тихий человек. А Бовуар представлял собой публику.

Ему стало стыдно за то, что он допустил это. Пусть и ненадолго, но поверил, что, когда Курнуайе сказал: «Спросите Гамаша», его слова были чем-то другим, а не вправлением мозгов в общественном сортире, как точно выразилась Изабель.

Гамаш посмотрел на него и улыбнулся:

– Ты ведь знаешь, что я совершил все то, в чем меня обвиняют. Что я признал вину. По доброй воле. Но, в отличие от месье Баумгартнера, я вряд ли сохраню за собой место.

И теперь дыхание Бовуара повисло в воздухе. Повисло в тишине.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда период отстранения закончится, я не вернусь в старшие суперинтенданты.

– Ты не можешь этого знать.

– Я знаю. Вряд ли главой Sûreté может быть человек, который нарушил закон.

Бовуар смотрел перед собой – слова тестя доходили до него. Обогреватель, включенный на полную, растопил лед на лобовом стекле, и, хотя он включил передний ход, нога его все еще оставалась на тормозе.

– Тот факт, что Энтони Баумгартнер сохранил работу, не означает, что он не сделал того, в чем его обвиняли. Да, возможно, молодой секретарь пострадал за него. А не наоборот. Кого с большей вероятностью будут защищать партнеры? Молодого парня, делающего первые шаги, или вице-президента компании?

– А ты?

– Что – я?

– Ведь происходит больше, чем ты мне говоришь, верно? – спросил Бовуар.

«Спросите Гамаша». Бовуар против своей воли сделал именно то, что предлагал ему Курнуайе.

– Это еще откуда взялось? – спросил Гамаш. – Тебя это беспокоило в последнее время? Кто-то что-то сказал?

– Так происходит?

– Если и происходит, то мне об этом известно не больше, чем тебе. Политические игры. Мы оба это знаем. Но насколько высоко это уходит и какова цель, мне неведомо. Я знаю одно: игры эти не имеют никакого значения.

– Правда?

– Не имеют. Имеет значение только одно: вернуть наркотики. И все. Мое наказание за то, что я их выпустил, распространяется гораздо дальше того, что может назначить дисциплинарный комитет.

Жан Ги понимал правду слов шефа, видел: так оно уже и происходит. Он чувствовал наказующий груз ответственности. Вины. Страха.

Бовуар чувствовал, как тревога переходит чуть не в панику, по мере того как шеф пытается отыскать партию наркотиков.

Он видел это по морщинам у его губ. Между бровями. По сцепленным, словно от боли, рукам во время ничего не значащего разговора.

«Пуля вылетела из ствола», – сказал Курнуайе. И теперь Бовуар видел: она попала в цель.

– Мы всё найдем, шеф.

– Не имеем права не найти.

Старший суперинтендант сказал эти слова с холодной решимостью, и Жан Ги спрашивал себя, как далеко может зайти Гамаш, чтобы вернуть наркотики. Но потом он вспомнил их разговор. Об Амелии Шоке. И спрашивать себя перестал.

– Домой? – спросил Бовуар, выруливая в сторону Трех Сосен.