Ловец человеков

Вот и все, подытожил Курт, пока еще не сумев определить, что же он чувствует. Версия о звере — неважно, рыси, волке, да хоть бешеной белке — рассыпалась. На какое расстояние сможет убежать человек за те несколько мгновений, которые нужны животному, чтобы выхватить часть плоти из шеи другой жертвы? Да шагов на пятнадцать, это самое малое. Ну, пусть десять — по лесу, по корням, через или вокруг кустарника. Но никак не на три. Животное было не одно? И каждое бросилось на свою добычу? Ни один хищник так не охотится. Это primo[18]. Отсутствие крови вокруг. Если от горла отхватить кусок, кровь из артерий выплеснется тут же, с изрядной силой, и немало. Вообразить себе животное, которое будет продолжать держать жертву за горло и пить льющуюся оттуда кровь, — вздор. Прав был неведомый составитель доноса — таких кошек не бывает. А даже если б такое животное и было, то, опять же, вторая жертва за это время оказалась бы шагах в пятидесяти, а то и больше. Что же — после этого зверь сволок тела вместе? Для чего? Это secundo[19]. И все то же отсутствие других ран на теле. Tertio[20].

Вывод? Это — убийство. И убийца не зверь. А вот человек ли или в самом деле стриг, как предположил автор второго анонимного письма, — предстоит выяснить.

— Вы заплатили Бруно за работу, капитан, — продолжал Курт между тем, уже привычно деля себя между своими раздумьями и беседой. — Довольно много, вам не кажется?

Мейфарт сокрушенно вздохнул, разведя руками:

— Что поделаешь, майстер Гессе, ведь никто не хотел возиться с телами. У меня самого, согласитесь, чрезмерно много дел и без того, да и не моя это обязанность — таскаться с мертвыми крестьянами. А подданные господина барона особым благочестием и состраданием к ближнему не отличаются; чернь, чего вы от них хотите. Может, святой отец и рад бы был, однако — вы ж его видали, он поросенка не подымет. Денег, которые я дал этому бродяге, ему хватило под маковку, а для наших крестьян это… прилично, но не за канитель с трупами.

«Разумно», — отметил Курт про себя, а вслух спросил:

— Вы платили из своего кармана или из казны баронства?

— В каком это смысле? — насторожился тот.

— Должна же быть статья расходов, связанная с такого рода благотворительностью — погребение неимущих, — пояснил Курт. — Вы поставили в известность господина барона и взяли деньги из казны или дали свои средства?

— Свои, и расплатился тут же. Для меня это не слишком большая трата.

— Да? — усомнился Курт. — А до меня дошли сведения, что жалованья замковая стража не получает уже более десяти лет. Или это неправда?

Мейфарт поджал губы, и в лице его промелькнуло неприкрытое раздражение на столь бесцеремонное вторжение в дела этого замкнутого маленького государства, состоящего из одного властителя и семи подданных.

— Нет, майстер инквизитор, это правда, — ответил капитан в конце концов сквозь зубы. — Но и не тратили столько же. Здесь, видите ли, негде.

— Стало быть, господин барон не знает, что произошло?

— Теперь — знает, — довольно неприветливо огрызнулся Мейфарт. — Когда этим интересуется такое ведомство…

— А до этого вы ничего ему не рассказывали? — прервал Курт.

— До этого?.. — Взгляд капитана забегал, и в голосе наметилась заминка — тот снова судорожно придумывал ответ. — До этого я просто дал отчет, как и обязан. О любом происшествии, которое…

— Ясно.

Ясного здесь было мало, но одно становилось все более очевидным — капитан Клаус Мейфарт не напуган наказанием за некомпетентность либо за халатность в отношении столь странного дела; нет. Он явно что-то скрывает.

Итак, подвел очередной итог Курт, что мы имеем? Убийство при странных обстоятельствах. И свидетеля, лгущего следствию напропалую. Conclusio?[21] Надо подумать.

Он устало вздохнул, отчасти показательно, отчасти искренне, и, упершись ладонями в колени, тяжело поднялся.

— Спасибо, капитан, вы мне очень помогли, — сделав упор на «очень», сказал Курт, глядя тоже поднявшемуся Мейфарту в глаза. — Полагаю, мне не надо просить вас не выезжать за пределы владений господина барона?

— Конечно, — усмехнулся тот.

— Я навещу вас еще, когда сопоставлю некоторые факты, — продолжал Курт, вместе с ним выходя в коридор. — Надеюсь, вы не откажетесь побеседовать со мной снова?

— А у меня есть выбор?

— Нет, капитан, выбора у вас нет, — ответил Курт серьезно. — И, думаю, мне придется побеспокоить господина барона; не сегодня, но…

— Это невозможно!

Он остановился, глядя на Мейфарта пристально и теперь уже жестко.

— Простите, не расслышал, — произнес Курт так требовательно, как только мог, и капитан запнулся.

— Прошу прощения, майстер Гессе. Просто… вы не узнаете от него ничего нового, а лишь выведете господина барона из равновесия, пусть и шаткого, в котором он пребывает последние годы. Он не общается ни с кем много лет, и…

— Придется пообщаться, — оборвал его Курт и, не дожидаясь, двинулся вперед.

До самых ворот они шли молча, и он ощущал на себе косые недобрые взгляды капитана стражи, пока за его спиной снова не опустилась тяжелая решетка.





Глава 4




Остаток дня Курт провел в своей излюбленной позе — водрузив скрещенные ноги на спинку кровати, заложив руки за голову и глядя в потолок. Мысли роились в голове, точно пчелы — разлетаясь в противные стороны, изредка жаля разум, но никак не желая собираться в улей, а уж о сборе меда, id est[22], получении стройного вывода, и речи не шло.


После беседы с капитаном он не сразу вернулся в трактир — еще долго кружил близ Таннендорфа, отпустив поводья, давая коню бродить где вздумается, и размышлял, а спустя около часу и вовсе спешился у одиноко стоящего, кривого вяза, растущего рядом с тропинкой к реке, отпустил жеребца на траву, а сам уселся на прогретую землю в тени ветвей, прислонившись к стволу дерева. Тогда в голове было пусто.

Вернувшись в трактир, он молча бросил поводья Карлу-младшему и поднялся в свою комнату, где и пробыл до вечера, прервав свои унылые раздумья, только чтобы спуститься к ужину. Что съел — не заметил; на душе было невесело. Невзирая на крайнюю усталость, Курт уснул поздно и не сразу, и снилось ему, что два совершеннейшим образом одинаковых треугольника не складываются один к одному, как ни старайся, а наставник в математических науках, стоя подле него, укоризненно смотрит и молчит, отчего становится совестно и зло.

Проснувшись, Курт не стал дожидаться завтрака — вышел из трактира, составляя план действий на наступивший день, и, хотя планы были весьма приблизительные, постарался приободриться. «Главное — не бояться выводов, — говорил всегда наставник, обучающий будущих дознавателей методам следствия, и всегда прибавлял: — Но помните, что от ваших выводов зависит человеческая жизнь». Эти два несколько противоречащих друг другу совета Курт запомнил сразу и помнил всегда; и в этом деле все было именно так — от того, какими будут его заключения, зависело, кто, в конце концов, будет убит — уже по закону, ибо то, что было сделано неизвестным, забравшим две жизни, подпадало под смертную казнь. С этим у него всегда были некоторые сложности: даже просто на экзамене, разбирая гипотетическое «дело», Курт заминался, представляя себе, что выносит настоящий вердикт, и начинал путаться в сомнениях. Наставники, конечно, хвалили будущего инквизитора за осторожность, но не забывали отметить, что все же одно дело — осмотрительность, а совсем другое — неуверенность…

Сейчас уверенности не было. В былые времена, подумал Курт сумрачно, следователь в таком положении подвесил бы подозреваемого к потолку и в течение пары часов вытряс из него все, вплоть до подробнейших рассказов о грешках детства. Теперь подобные методы применимы только в крайних случаях, а стало быть, как говорил все тот же наставник, «главное оружие настоящего следователя — голова». «Все верно», — соглашался преподаватель рукопашного боя, объясняя, как бить таким образом, чтобы лбом сломать противнику нос… Сейчас майстер инквизитор был готов биться лбом о старые камни замка, ибо мысль его зашла в тупик. Единственной подозрительной личностью был Клаус Мейфарт, но вместе с тем предъявить ему было нечего…

Курт остановился внезапно, только сейчас осознав, куда его помимо воли вынесли ноги. В десяти шагах от него смотрела на улицу вытянутыми окнами церковь Таннендорфа — приземистая, древняя, с одной, наверняка той самой злополучной, покрошившейся стеной.

— Наверное, самое подходящее место для раздумий, — пробормотал он шепотом, медленно приближаясь к темным от времени дверям.

К его удивлению, в церкви оказалось довольно многолюдно; стараясь не попадаться на глаза прихожанам, Курт потихоньку просочился вдоль задней стены к последнему ряду скамей и присел в самом углу, слушая торжественный, но некрепкий и утомленный голос отца Андреаса.

— «Rogo autem vos fratres, — читал тот послание Павла к Римлянам, — ut observetis eos qui dissensiones et offendicula praeter doctrinam quam vos didicistis faciunt et declinate ab illis»[23]…

Курт вздохнул, опустив голову на руки, сложенные на спинке скамьи напротив. Извини, Господи, но — не то. Укрепления в вере и необходимости своего служения сейчас не требуется. Сейчас бы какую дельную мысль…

Если ступать путем теорем, продолжал размышлять он, и начать с положения «допустим, что капитан убил двоих подданных барона», тогда… За что в наше время убивают? За деньги. За женщину. За оскорбление. Ради сокрытия информации. Ради забавы.

Деньги… Капитан не кажется человеком, озабоченным собиранием богатств, а крестьяне не кажутся людьми, оными богатствами владеющими. Разве что клад нашли. Или стащили у барона последнюю золотую тарелку, и капитан, радея о благе господина… что? Загрыз обоих?..

Дальше. Женщина… Курт скривился. Очень смешно.

Оскорбление?.. Когда простолюдин оскорбляет капитана баронской стражи, ему не рвут глотку, его вешают или, бывает, просто разбивают морду. И уж не в глухом лесу.

Для сохранения какой-то тайны… Это — вполне возможно. В этом месте уж тем паче.

Для развлечения… Капитан-живодер? Не похож, конечно, но все они не похожи, так что всякое может быть.

И, если не что-то из этого, остается последнее — настоящий стриг. Тем более что в наличии сверх меры необычностей для простого убийства, по какой угодно причине: странный способ, странные обстоятельства… Но даже в этом случае капитан подозрителен. Правда, он вполне спокойно разгуливал по двору при дневном свете, что как-то не вяжется с подобным предположением. А на так называемого «высшего» Мейфарт не тянет…

Разве что он боится не за себя, и не он виновен, а просто покрывает… кого? Чье благополучие может волновать Мейфарта настолько, чтобы рисковать навлечь на себя самого подозрения? Барона?..

Курт закрыл глаза, втиснувшись лбом в пальцы и ощущая, как неприятно сводит под ребрами. Барон… Его не видели на людях уже давным-давно — ни ночью, ни, что значимо, днем. Из-за смерти наследника его отшельничество было воспринято так, как казалось всем естественным, — барон в тоске, потерял интерес к миру. Но если бы такое поведение было отмечено у кого угодно иного либо в иной ситуации — народная молва первым делом предположила бы именно нечто подобное. И, возможно, не зря.

Но — стоп, велел он самому себе, подняв голову и глядя в стену рядом. Добровольное заточение фон Курценхальма тянется уже более десяти лет, и если не в шутку взять за основу эту версию, то остается вопрос, чем он питался все эти годы? Даже если допустить, что замковая челядь, которую все обвинили в побеге от бедности, на самом деле пошла ему на обед, даже если барон выпивал по солдату в две недели (если не врут, этого довольно стригу, чтобы поддержать существование), даже если растягивать каждого из них на несколько раз — все равно не хватило бы. Загадочных смертей в Таннендорфе более не наблюдалось, странных болезней не было, до соседних селений далеко.

Однако, если, опять же, знатоки подобных явлений не заблуждаются, то стриги при долгом отсутствии пищи умеют впадать в нечто вроде медвежьей спячки…

— О Господи… — тоскливо прошептал Курт, снова опустив голову на руки.

Надлежало для начала успокоиться. Ему не нравилась мысль в первом же расследовании повстречаться с необходимостью предъявлять какие-либо обвинения такому лицу, как барон, пусть и столь незначительному, столь невлиятельному; льстила, но не нравилась.

Само собой, как и каждый выпускник академии, он воображал себе, как с первым же делом раскроет нечто незаурядное, как, быть может, когда-нибудь на лекциях его будут приводить в пример. Сам Курт, не получивший никакого дара свыше, как некоторые счастливчики, обучающиеся на отдельных курсах, предчувствовал долгую и унылую работу с поклонниками деревенской магии и чрезвычайно по этому поводу сокрушался. Это не значило, что служба в Конгрегации утрачивала смысл и важность; служить Курт намеревался toto pectore, tota mente atque omnibus artibus[24], исполняя то, что должно, так, как сможет и сколь способны будут его разум и тело. Но сейчас, когда пусть не государственного, а все же нерядового масштаба дело очутилось в его руках, он… Что? Испугался?..

Если быть честным с собою до конца, то — да, мысль эта откровенно страшила его. Это дело не для дознавателя его чина и опыта; даже в самых смелых своих фантазиях он не мог вообразить, как повернется его язык сказать в лицо барону фон Курценхальму, что подозревает его — в убийствах. Тот факт, что убитые — простые крестьяне, да еще и кабальники самого барона, делает подобную ситуацию и вовсе немыслимой…

Возможно, дело лишь в том, что почти десять лет в академии так и не вытравили память о том, кто он такой. Как некогда сказал ему один из курсантов с происхождением, «помойному щенку псом Господним не быть». Курсант, правда, обрел в ответ сломанный нос и выбитое колено, Курт — дисциплинарное взыскание и жесточайшую епитимью за драку, но сам родовитый претендент помимо прочего получил еще и уведомление об исключении и переводе в монастырь на неопределенный срок для покаяния. В никуда те, кто попадал в академию святого Макария, не уходили, какие бы пращуры ни значились в их генеалогии.

Сейчас за Куртом стояла могущественнейшая организация в мире, он был частью величайшей, сильнейшей на всей земле системы, вручившей ему жизнь, цель и такое образование, о каком кое-кто из высшего сословия мог бы лишь грезить; но смотреть на каждого подле себя хотя бы как на равного он так и не научился. Возможно, это просто дело привычки, быть может, просто слишком немного времени миновало с того дня, как он начал жить в миру, и вскоре проблема будет иной — не дать себе погрязнуть в высокомерии и презрении к простым смертным, но немного дерзости и самоуверенности не помешало бы прямо сейчас…

Скамья, на которой сидел Курт, вдруг дернулась, с громким скрипом проехавшись ножками по плитам пола; он приподнял голову, непонимающе озираясь.

— Простите, майстер Гессе, — пробормотал чей-то голос, и внушительная фигура Каспара, хранителя семейных рецептов, поспешно проскользнула к выходу, держась ладонью за бок, которым, видимо, и впечаталась только что в спинку скамьи.

Судя по тому, что вокруг была тишина, а прихожане, искоса поглядывая в его сторону, тянулись к выходу, обедня только что завершилась. Получается, ощущая, как розовеют щеки, подумал Курт, когда все поднялись под завершающее чтение Символа Веры, он продолжал сидеть; не слишком хороший образец для местных. Вот так и зарождаются слухи о том, что блюстителям веры самим нет до нее дела, и, осуждая ее попирателей, они сами же относятся к ней без должного почтения…

Из церкви вышли не все — какая-то женщина осталась сидеть в первом ряду, а в углу, у самой стены, Курт, к своему удивлению, увидел Бруно — на коленях и со склоненной головой. На время он даже забыл о постигшем его смущении за собственную оплошность; вот уж кого, а этого человека он менее всего ожидал увидеть в подобном месте и в подобном виде. Если судить о бродяге по его поведению, каковое, судя по всему, смог оценить не один только Курт, такой личности самое место в трактире, где он и был впервые встречен, да в соседском саду с целью кражи поспевших плодов. А вот впечатления человека, испытывающего потребность в столь глубокой молитве — столь же глубокой, кажется, сколь и только что минувшая задумчивость Курта, — он не производил. Что же может так томить душу этого бродяги, что он, молясь, даже не заметил окончания службы? Или это просто игра? Но к чему?..

— Я знал, что уж сегодня-то вы не сможете не прийти, брат Игнациус, — услышал он тихий голос рядом и обернулся; отец Андреас смотрел с неподдельным радушием, стоя подле его скамьи. — Доброго вам дня.

— Доброго дня, — машинально откликнулся Курт, снова покосившись в сторону неподвижного Бруно в углу, и, только сейчас полностью осмыслив слова священника, вскинул к нему голову, непонимающе нахмурившись: — Почему именно сегодня?

Теперь опешил отец Андреас — даже улыбка соскользнула с его губ, исчезнув.

— Как… ведь сегодня день святого Доминика…

Курт закрыл глаза, ругая себя неприличными для Господнего храма словами. Хорош инквизитор…

— Какой же сегодня день?.. — пробормотал он растерянно.

— Вторник, четвертое августа, я ж говорю…