Кисейная барышня

Натали рысила что твоя коренная, так что Лулу пришлось галопировать. Такая их лошадиная доля, кто коренной, а кто и пристяжной. Я юркнула внутрь, не желая обсуждать с кузиной ни платье свое драное, ни рассыпанные по плечам волосы. Пусть весь свой гнев на Болвана Ивановича изольет.

Однако сразу в апартаменты не отправилась. Повстречалась мне в коридоре горничная, несшая корзину с тремя дюжинами розовых бутонов.

— Князь Кошкин барышне букет прислал, — радостно пропищала девица.

Я схватила корзину за плетеную ручку, размахнулась:

— Еще раз услышу, что сплетни про меня разносите, жаловаться не стану, самолично накажу.

От тяжести меня повело в сторону, я замахала руками на манер ветряка. Девица, решив, что сейчас ее этой же корзиной и оприходую, завизжала:

— Простите, барышня, бес попутал!

Бес ее попутал! Знаю я этого беса синеглазого, сейчас вон Наталью Наумовну путает.

— Карточка где? — Я разжала пальцы, корзина бумкнула об пол, цветы рассыпались по ковровой дорожке.

— К-какая к-карточка? — переспросила горничная, звонко икнув.

— От князя, бестолковка. К букетам всенепременно сопроводительная карточка прилагается.

— Не было, — икнув повторно, возразила девка. — Гусар в пролетке подъехал, корзинку доставил, сказал, барышне Абызовой от князя Кошкина. Я и взяла, а письма никакого не было, да и на словах более ничего не передавал.

Я подумала, что оно и к лучшему. О ланитах сызнова читать не хотелось.

От неожиданно навалившейся усталости даже ноги ослабли. Велев горничной прибраться, так для порядка, просто, чтобы последнее слово за собою оставить, и махнув рукою на девчачий извинительный лепет, я добрела до апартаментов. Заперла дверь, набросила засов. Маняша не вернется. Моя Маняша, нянька, подруга, наперсница отлучена от меня лихими людишками. Уж я этих лиходеев…

Гавр удивленно прядал ушами, наблюдая мои метания. «Дура-девка, — думал котище, — грозится кому-то, руки заламывает. А дело-то простое, сесть в секрет да поджидать, пока мышка из норки носик покажет. Даже если и не мышка, а кто покрупнее, так и ничего, так и славно, точно так же действовать надобно».

— Нет у нас времени, — пояснила я коту. — Много я тут в секрете высижу? Приманка требуется, да не абы какая. Смотри, Маняша велела князя найти. Знакомый князь у нас один, сиятельный Анатоль, его-то искать вроде не нужно. Значит, еще какой князь имеется?

Гавр с другими князьями знаком явно не был.

— А может, — вдруг пришло в голову, — имеется в виду не звание, а, к примеру, прозвище? Помнится, читывала я французский романчик, повествующий о преступлениях тамошнего дна. Так там атамана бандитского вообще Король звали. А, каково?

Собеседник принялся вылизывать себя в неприличных местах, даже отвернуться пришлось.

— После такого целоваться ко мне не лезь!

Я сбросила туфли, ослабила ворот платья и плюхнулась на козетку, что располагалась напротив большого обзорного окна.

Ах, какие дивные погоды нынче стоят! Будто серпень на дворе солнечный, а не жовтень. Как это здесь называется? Бархатный сезон? Точно! Вот в бархатное платье я на бал и облачусь. Есть у меня одно такое, алое как грех, не особо для барышни подходящее, зато для горячей корсарки в самый раз. Придется еще кауфюра к себе в апартаменты зазвать, не может же Серафима Абызова в салон самолично идти. Знать бы еще, как оно делается, зазывание это. Раньше такими вещами у меня нянька занималась, куда надо шла, с кем следовало беседовала, денежку платила. Да и леший с ним, с прической. Будь Маняша сейчас здесь, у меня с утра на письменном столике и списки князей лежали, и парни местные были бы уже допрошены.

Я хихикнула. Будь моя Мария Анисьевна со мной, искать ее не пришлось бы.

Не путь в нем, а ключ, сказывала. Прикажете внутри ковыряться? Крампус еще этот вонючий. Но его нянька не упомянула… Хотя… Вот бы его, лиходея, с пристрастием допросить. Сама-то не сдюжу, так не перевелись еще соответствующие органы на земле берендийской. Интересно, а Зорин мзду берет? Вот было бы ладно: с меня денежка, а с него — арест с допросом.

О допросах за последние четверть часа думалось не единожды. О чем это нам говорит? А о том, что у тебя, чадушко, сведений недостача. Так чего ты в нумере запряталась? Ожидаешь, пока кто-то тебе в клювике искомое поднесет?

Я быстро поднялась с козетки, дернула шнурок звонка, призывая прислугу, и отперла дверь.

— Ванну мне приготовьте, — велела явившимся на зов горничным, — да помогите к обеду переоблачиться.

Дело вполне обычное, девицы нисколько приказу не удивились.

— Питомца моего накормить, — продолжила я командовать. — В кабинете бумага с вензелями закончилась, поднесите листов с десяток да конвертов плотных и сургуча для печатей.

Горничных вскорости стало вдвое больше. А уж когда я решила немедленно, еще до омовения, перекусить, в гостиной стало не протолкнуться.

Раздевшись, я закуталась в шлафрок и присела к сервированному у окна столику.

— В починку прикажете платье отдать? — Одна из девушек на вытянутых руках держала мой многострадальный утренний туалет.

— На помойку снеси, — грустно ответила я. — Погоди. Там в рукаве носовичок был.

Девушка суетливо перетряхнула лохмотья:

— Этот? Он вроде мужской?

Я выхватила платок:

— По моде!


Поискав глазами, куда бы засунуть добычу, я спрятала платок в один из ящичков секретера. Нумера в «Чайке» убирались ежедневно, обязательно же какая чистюля нынче же к прачкам платок отправит. Так что секретер я заперла.

После я откушала булочек с сыром, запила все чаем. А хорошо, что меня чародей пользовал, а не лекарь, к примеру. Два раза о камни спиной приложиться это не шутка. После эдаких экзерсисов мне пластом лежать пришлось бы не один день.

В ванне помощь мне нужна не была. Поэтому оставив девушек убирать со стола, а Гавра чавкать под столом колечком кровяной колбасы, я уединилась. Скинув шлафрок и изогнувшись лианою, осмотрела себя в зеркале. Даже синяков на спине не было. Ай да Зорин, ай да молодец.

От горячей воды и сытости меня разморило. Я ни о чем не думала. Любовалась колечками завивающегося к потолку пара да прислушивалась к бормотанию горничных за неплотно прикрытой дверью. Они, разумеется, сплетничали. Ну, то есть, я могла это предполагать, ибо в отсутствие постояльцев общались девицы на своем родном диалекте. Сарматский, нисколько не похожий ни на наше берендийское наречие, ни на французский, которым я владела вполне свободно. Вот ведь незадача, не сподобилась я хоть пару-тройку фраз на местном языке изучить. Хотя, чем бы мне эти фразы помогли? Язык это ведь даже не слова и предложения, он как жизнь, как сон, в нем многое от мелодики зависит, от интонаций. А славно бы как было, понимай я, о чем там за дверью разговор идет. Они же наверняка меня не стесняются.

Зевнув, я прикрыла глаза.

— Старайся шибче, эта сумасшедшая берендийская девица вчетверо против обычного за услуги доплачивает и нас не обидит… — Донеслось до меня уже сквозь дрему.

— Богачка?

— Ее папаша за горами такими миллионами ворочает, что весь Руян купить может со всеми нами на сдачу.

Это говорила та, что пониже ростом, у нее голос был под стать фигуре, основательный и негромкий. Нет, девицы вовсе не перешли на родной мне язык, просто я вдруг стала их понимать.

— Фрау Капзиш хвасталась, что ее Ганс на инженера выучился да после на одном из заводов Абызова работал. Сказывал, большие дела делает, что-то с железом да гномьей рудой.

Собеседница хмыкнула. Толстушка сказала:

— То-то же. Папаша на золоте сидит, а дочурка в чужом краю шуры-муры крутит.

— Да какие шуры-муры, Марта! Ни встреч, ни свиданий. Букеты от кавалеров, и те не берет.

— Это раньше было, Марта, до того, как ее любовный интерес к нашему берегу прибился.

Их что, обеих зовут Мартами? Вот умора! А первая Марта дело говорит. Приплыл князь Анатоль к руянскому берегу, все и поменялось.

— Приказной этот?

— Ага. Не успел причалить, принялся ее на руках таскать. Она, не будь дура, в обморок брякается, а он навроде рыцаря при королеве. Ты бельевую корзину с собой захвати.

Сейчас они уйдут, а я даже не успею пояснить, что с объектом моего интереса руянские девы не угадали.

Но ушла только одна, другая осталась сюсюкать с Гаврюшей.

— Котик, котик, кыс-кыс… Что ж ты такую странную хозяйку себе выбрал, бедовый? Старшаки уж так тебя приглашали, а ты ее избрал, странную, нездешнюю…

Гавр ворчал что-то в ответ. Почему-то по-кошачьи я понимать не стала.

Вода, кажется, остыла. Я заворочалась, щека прикоснулась к гладкому фаянсу.

— Прикажете помочь, барышня? — Толстушка говорила по-берендийски, заглядывая в полуоткрытую дверь.

Я таращилась на нее. Мне все приснилось?

— Помоги. — Я выбралась из ванны, обернулась в купальную простыню. — Как тебя зовут?

— Марта, — с книксеном сообщили мне подобострастно. — К услугам вашим.

— А подругу твою?

— Подругу? Элен.

— Ту, которая с тобою здесь прибиралась.

— Ах эту… Тоже Мартой кличут, только она мне не подруга. Она раньше в другом отеле работала, в «Ласточке».

— Понятно. — Понятно мне не было. — Скажи что-нибудь по-сарматски.

— Чего? — Марта удивленно округлила рот на последнем «о».

— Стих, песню, что-нибудь длиннее трех слов.

Видимо, Маняша действительно горничных не обижала. Марта послушно отбарабанила нечто рифмованное и ритмичное.

— Считалка, — выдохнув сообщила она. — Пастушок пришел на луг и встретил летнюю овечку черную, зимнюю овечку белую и… просто овечку, летних три, зимних три и три…

По-сарматски я не уразумела ни словечка, так что перевод оказался не лишним.

— Каких? — быстро спросила я, когда Марта замолчала.

— Чего?