Картина маслом

— Это почему?

— Мне братьев с нар снимать. Я обещал. Я Аллахом поклялся.

— А если они теперь на штурм пойдут и тебя угробят? Они же менты, им же пофиг. И всё — сгорели бабосы. Ты труп, а я в пролете! А своих потом вытянешь, когда деньгами разживешься… А так вас здесь всех перемочат. Бесплатно…

Много все-таки переговорщиков и прочих заинтересованных лиц закрутилось вокруг Османа. И всяк свой интерес ищет, потому что событие… А где событие, там интерес. Где интерес — там рейтинги. А что это за событие — фестиваль в Каннах или захват Эрмитажа — не суть важно. Важно, что громко и рекламоспособно. И можно наварить денег или политический капитал. Политический даже важнее. Отсюда и спрос.

— Осман, с тобой хочет говорить… Гельмут Мюллер, — прочитали по бумажке.

— А это кто такой?

— Лидер Европейской партии свободы.

И этот туда же! Шлепнуть бы тех террористов всех и разом, и дело с концом. Но нельзя, невозможно, потому что заложники, иностранцы, картины. Потому что — Эрмитаж, событие мирового уровня. Вот все и лезут… без мыла… Весь мир! А руки связаны. И на шее удавка наших и чужих СМИ и всяких евродепутатских групп, так что не пикнешь. И надо строить хорошую мину при плохой игре. И как-то крутиться, маневрировать, вертеть тем местом, которое обычно вылизывают. И не понятно, вообще не понятно, как быть дальше. Эх, кабы не Эрмитаж!





* * *


— … А если через коммуникации? Здесь подкопаем, подрежем, выберемся. И потом через первый этаж…

— А они убьют заложников!

— Может, газ пустим? Там вентиляция — откроем вентили, и по шахтам на этажи. Разойдется сквознячком…

— А они убьют заложников, ведь уснут-то не сразу.

— А если чем покрепче?

— А если покрепче, например боевым газом, отравляющим, то все сдохнут. И заложники в том числе.

— Тогда внаглую…

— А они убьют заложников.

Ну ни черта же не выходит! Ничего не придумывается. Везде тупик и дырка от бублика.

— Может, хрен на них, на заложников? Всех не сожгут, кто-то уцелеет. Зато бандитов всех положим. Бывало же так. Хоронили гражданских, и ничего.

— То где было и когда? То раньше было. А здесь иностранцы. Ты глазки разуй, посмотри на площадь и набережную. Там же на каждом шагу по телекамере и журналюге с микрофоном! Они же со всего мира слетелись, как мухи на дерьмо. Они каждый наш шаг запротоколируют… И если с иностранных заложников хоть волосок слетит, то с нас — погоны. Кто-то же должен будет отвечать, кому-то надо быть крайним. Давайте думайте дальше. На то вам головы к погонам привинчены. А на головах фуражки…





* * *


— Кто в туалет? Вставай.

Вечерняя оправка. Встают заложники, некоторые уже с трудом. Засиделись, отекли, отвыкли ходить.

— Инвалида подождите.

Кто там в охранении? Привычный, дежурный вопрос. Механический. Всё нужно замечать и отмечать просто на всякий случай, даже если нет причины. Всегда!

Первый охранник из бывших заключенных, потому что без маски. Второй — вечный сортирный сопровождающий. Его зовут Магомед. Он даже не протестует — привык к своим обязанностям.

— Магомед, инвалида берем?

— Пусть идет.

Пошли привычным маршрутом.

Дверь. Следующий зал. Брошенные в углу прорезиненные торбы. Не пригодились!

Прошли первый зал, превращенный в туалет, вошли во второй. Первый — под завязку. Туда уже не водят.

Первыми вошли мужчины. Как-то так установилось, что теперь все вместе не заходят. В жизни устраивается всё, если тянется долго. И охране надоело воевать с заложниками. Проще подождать, чем препираться. Куда им спешить? Все они здесь в одной лодке. Все устали одинаково.


— Мы пошли.

Магомед только рукой махнул.

Дверь. За ней другая. Между ними тамбур. Странно, какой-то шум и возня за дверью. Глянуть? Он ближе всех к двери, так как инвалид и ему уступают близкие места, чтобы не ходил, не цеплялся ногами, не таскал в зал…

Подойти ближе, прислушаться к глухому повизгиванию. Потянуть, открыть дверь… Ах ты, черт! Зря сунулся!

Первый охранник, тот что из зэков, и с ним незнакомая девушка. Негодяй сдавил ей горло левой рукой, а правой шарит под юбкой, рвет на ней белье. Оглянулся, заслышав скрип двери, но, увидев инвалида, потерял интерес. Не до него ему теперь. Инвалид в этом деле ему не помеха.

Нет, не должен он ничего делать! Должен уйти, прикрыть за собой дверь и переждать. Но как уйти, как?

Девушка закатила глаза, обмякла и затихла. Похоже, передавил шею, не рассчитал в пылу страсти. Этак он ее совсем прикончит! Шейка-то как у тщедушного цыпленка. Уже не сопротивляется, сознание потеряла!

Теперь она уже ничего сделать не может.

А дверь — верно, надо тихонько прикрыть! Сразу стало темно. Теперь он незаметен.

Вот он, бандит, дышит прерывисто, сопит, ничего не замечая вокруг. Дорвался до запретного. Что-то там рвет у себя на поясе. Поди, ремень.

Сделать к нему два аккуратных шажка, тихо и аккуратно завести за голову руку. Где там у него артерия? Надо вспомнить анатомию, которую они учили почище иных хирургов! Ткнуть, нажать на пульсирующий бугорок. Перекрыть всего на несколько секунд ток крови к голове. Нормальный, обычный борцовский прием. Но смертельный, если подержать пальчик подольше. Но этого лучше не делать.

Поплыл бандит, осел на подкосившихся ногах. Даже ничего не понял, не рассмотрел инвалида в темноте.

Теперь быстро посадить девушку, нащупать ее руку, разжать пальцы и положить ее ладонь на шею неудачливого насильника.

Давай, приходи в себя. Похлопать по щекам.

Кто-то подошел к двери, взялся за ручку.

Всё — секунда!

Отпрыгнуть, упереться плечом в стену, скрючить руки, выгнуть ноги. Но главное лицо — выражение покорности и испуга, чтобы никому в голову ничего не пришло!

Дверь распахнулась, стало светло, первым вошел Магомед и видит такую картину: бандит сидит на поджатых ногах, голова бессильно свесилась на грудь. Перед ним девушка, а рука ее на горле насильника. Он без сознания. Она еле дышит. Убила? Подскочил Магомед, дал девушке оплеуху так, что она отлетела, ударилась головой о стену. Встряхнул охранника. Тот очнулся и тупо посмотрел вокруг. Увидел девушку, Магомеда, инвалида и еще каких-то людей. Что это было? Встал, пошатываясь, поддерживая спадающие штаны.

— Ты что, шакал, с девкой справиться не смог? — зло зашептал Магомед. — Чего лезешь, если она тебя голыми руками чуть не убила!

Бывший зэк испуганно переводил взгляд с Магомеда на девушку. Как так вышло? Как она смогла? И это видел инвалид и, если будет надо, подтвердит?

— Она? — охранник посмотрел на инвалида.

Закивать испуганно, забормотать что-то нечленораздельное.

Ах, какой стыд, когда все узнают, что его, мужика, баба чуть не завалила!

— Магомед, не говори никому. Аллахом молю, засмеют. Меня… и девка! Как посмела? Убью суку!

— Не трожь ее. Всё потом! — Магомед повернулся к сопровождающим, сверкнул глазами: — А вам всем рот на замок. Иначе языки вырежу!

Девушка встала, пошла пошатываясь, ничего не соображая. Как она смогла, как умудрилась? Ничего не помнит, но… как-то у нее получилось… Вцепилась в горло насильника в последний момент, сжала до судорог пальцы и… тем спаслась. На этот раз… А дальше? Что будет дальше? Хреново будет дальше! Сдают у всех тормоза. И рано или поздно… И со всеми с ними одна девушка не справится. Это точно!





* * *


— Вот списки, — подали бумагу Осману.

Много братьев присело на нары от Смоленска до Хабаровска и Магадана. В каждой зоне парятся. Длинные списки получились.

— А «Белый Лебедь»?

Эк, куда хватил! «Белый Лебедь»! Там бессрочку тянут — от звонка до ямы за особо тяжкие. Там много таких, но кто же их оттуда выпустит?!

В списке все больше такие, кто по хулиганке да за мелкие грабежи. Легкие статьи. Таких и отпустить не жалко. А на тех трупы гирляндами висят. Им хода за колючку нет. Только Осман по-другому считает.

— Сюда мне их. Самыми первыми!

— Этот вопрос мы решить не можем. Это только Президент и специальная комиссия.

— А мне по барабану! Мне нужно, чтобы они были здесь!