Язычник

Сутки спустя Славку привели к Добрыне.

Головной воевода Владимира принял его не как пленника, а как почетного гостя.

Поприветствовал ласково, усадил за накрытый стол, сам подал рог с дорогим ромейским вином (небось из подвалов Роговолта) и здравицу предложил такую, что Славка не мог отказаться: за батю Славкиного, воеводу Серегея, и матушку его, Сладиславу.

Рог Славка выпил – и приналег на яства. Хоть и привычен был к вину, а закусить не мешало. Да и проголодался.

Отрок-виночерпий бойко нашинковал жареного поросенка и лучшие куски положил Славке. А вот ножик не предложил. Оставил на блюде.

А Добрыня тем временем вел речь неспешную… И коварную.

Исподволь пытался выяснить у Славки, как у его отца и брата складываются отношения с молодым князем Ярополком.

Славка, хоть и молод, аумом не обижен. Может, и не так умен, как старший брат, но угадывать умеет не только удар клинком, но и – словом. Сразу понял, к чему клонит хитрый воевода. Но виду не подал. Притворился, что захмелел поболе, чем на самом деле. И правду сказывать не стал. Намекнул, что не очень-то ладит его родня с Ярополком. Мол, гордый стал, добрых советов не слушает. Вон, даже Свенельд из Киева ушел.

Можно было не сомневаться, что для Добрыни уход старого князь-воеводы новостью не был. Равно как и его причина.

Однако ж воевода сделал вид, что слышит об этом впервые. Покивал сочувственно: мол, совсем Ярополк Святославовых бояр не уважает. А ведь тот же Свенельд ему все добытое Святославом золото в сохранности доставил да к ножкам положил. А мог бы…

– Не мог! – помотал головой Славка. – Свенельд слово держит. И батька мой – тоже.

– А Ярополк Святославович? – коварно поинтересовался Добрыня.

Славка демонстративно набычился:

– Про князя своего худого говорить не буду!

– Вот это верно, – одобрил Добрыня.

По его знаку собеседникам вновь подали вино:

– За Святослава Игоревича, грозного и славного! – провозгласил Добрыня.

Славка заметил, что пить воевода не стал. Пригубил только – и передал рог отроку.

Ну коли так, то и Славке словчить незазорно. Сделал вид, что поперхнулся, да и пролил вино мимо рта на пол.

– Дар богам! – торжественно провозгласил Добрыня.

Так часто говорили, когда нечаянно вино проливалось.

Однако ж воевода сказал не просто так. Проверил, как отреагирует христианин Славка.

– Славен будь Перун Молниерукий! – Как и подобает варягу (пусть и безусому), отозвался Славка.

И напомнил себе, что должен казаться пьянее, чем на самом деле.

– А как там старый Рёрех? – поинтересовался Добрыня. – Как он жив-здоров?

– Скрипит, не гнется, – Славка хихикнул. – Наши говорят: Морена о его деревяшку зубки уже разок обломала. Вдругорядь трогать не хочет.

– Старый дуб крепче молодого, – с важностью произнес Добрыня, огладив бороду. Но маленькие глазки его так и сверлили Славку.

Молодой гридь сделал вид, что еще больше опьянел: потянулся к блюду с рябчиками – едва не перевернул.

– Великий вождь Рёрех, – сказал Добрыня. – Я слыхал: Беловодский Ольбард его весьма почитает. А ведь Ольбард – князь, а Рёрех – у твоего отца, считай, в челядниках.

– Ничего ты не понимаешь, воевода! – перебил Славка сердито. – Рёрех – великий вождь. Бате моему, считай, как отец! А Ольбард Беловодский потому Рёреха почитает, что Рёрех – старший в роду! То наша варяжская правда! Тебе, полянин, не понять! Нет, не понять! – Славка энергично замотал головой.

– А я слыхал: Ярополку Киевскому варяжская правда – более не закон, – произнес Добрыня. – Я слыхал: судит он теперь не по отцову, а по материну укладу.

– А я говорю: мы, варяги, сами себе суд! – выкрикнул Славка. Резко повернулся к отроку-виночерпию. – Что пялишься, бездельник? Наливай!

Отрок, здоровенный белобрысый новгородец несколько глуповатого вида, вопросительно посмотрел на Добрыню, тот кивнул.

– Перун! – зычно провозгласил Славка и опрокинул рог.

Впрочем, в рот его вина попало немного, потому что сам Славка тоже опрокинулся навзничь, перевернув лавку и попутно смахнув со стола блюдо с недоеденным поросенком.

– Мальчишка… – пробормотал Добрыня, недовольно разглядывая винные пятна на одежде. – Забери его и отнеси в клеть, – велел он отроку-виночерпию. – Пускай проспится.

Непрерывно ругаясь, отрок волок Славку через двор. Парень он был здоровый, да и постарше Славки лет на пять, но Славка в свои восемнадцать вымахал покрупней новгородца, так что недовольство отрока можно было понять.

Тем более и зависть примешивалась: Славка – намного моложе, а уже гридень опоясанный. И воевода с ним – почти как с равным.


– Э-э-э… Ты это… Куда меня? – Почетный гость-пленник самую малость просветлел и сразу уперся.

– Домой, – проворчал отрок, одолевая сопротивление пьяного.

Во дворе народу немного – только стража. Прочие расползлись по терему: пить, есть, девок мять, пленных мучить… Словом, вкушать плоды победы, кому как нравится. Стражники тоже навеселе: бояться некого, все полоцкие вои либо побиты, либо – в узилище. Злой отрок, нагруженный пьяным киевлянином, – для них развлечение.

А тут еще киевлянин уперся.

– Пошел! – Отрок от души треснул пьяного по затылку.

– Ты… Ты чего дерешься? – обиделся тот. – Счас как дам!

– Давай иди! – Отрок выкрутил киевлянину руку, поддал коленом.

– Стой! Стой! – закричал тот. – Погоди! Мне отлить надо…

– Не здесь, дух помойный! – зашипел отрок и поволок гостя-пленника за конюшню.

Там их никто не увидит. Там отрок отдубасит пьяного киевлянина – мало не будет.

– Ну я тебя сейчас… – прошипел отрок, вталкивая пленника в щель между конюшней и каким-то сараем. Занес кулак…

Удара не получилось. Пьяный внезапно отрезвел. Владимиров отрок только один раз глянул ему в глаза—и сразу вспомнил, что этот киевлянин мало что опоясанный гридень, так еще и варяг. Нож, прижатый к горлу отрока, очень помог новгородцу освежить память.

– Крикнешь – сдохнешь, – сообщил отроку Славка, легонько нажимая ножом на выпяченный кадык.

Ножик Славка прихватил из трапезной. Смахнул вместе с блюдом со стола и незаметно сунул в сапог.

Отрок, хоть и здоровый лоб, а труслив оказался – не по-воински. Даже порты намочил от страха.

Это его и спасло. Да еще то, что у Славки были планы на его рубаху.

Левой рукой Славка аккуратно снял с пояса отрока кистенек – да и треснул новгородца по темечку.

Убить не убил, но успокоил основательно.

Рубаха новгородца пришлась Славке почти впору. Поясок Славка тоже позаимствовал. Вместе с ножом. Клинок этот, хоть и дешевой ковки, а все равно был получше, чем похищенный Славкой ножик для резки поросятины.

Кистень Славка пристроил в рукав.

Выдернув из мокрых портов отрока шнур-гашник, Славка связал ему руки. На ноги пошли ремешки с поршней, кляпом стал кусок заячьей шкуры. Ухватив отрока за ноги, Славка отволок обмякшее тело подальше. Найти его, конечно, найдут, но – не скоро.

Выглянув, Славка поискал тех, кого мог заинтересовать беглый киевский гридень. Первое дело – лучники на башенках. Сверху-то двор – как на ладони. С этими – хорошо. Они в сторону двора и не смотрели. Один перекрикивался с кем-то в городе, второй что-то жрал, беспечно закинув лук за спину. Расслабились победители.

Стража у ворот тоже особо не бдила: балаболили да потягивали медовуху. Оружие, правда, под рукой, но схватить его – тоже время требуется…

Как раз такое, чтобы Славка успел добежать до ворот.

Тут его и перехватят.

Плохоньким ножиком – против четырех оружных… Гиблый расклад.

А даже если и удастся проскочить в створ мимо стражи, так сразу за воротами – прямая, как копье, улица. Стрелкам на башнях такой глупый беглец – дивная мишень. И двадцати шагов не пробежит, как стрела догонит. Верхами бы, может, и успел…

Хотя нет, не получится. Вратный створ открыт едва на треть сажени: пеший проскочит, конный – не пройдет. Пока оттолкнешь створку, тут-то заветное мгновение и уйдет.

И все-таки конному можно хотя бы попытаться. Всяко лучше, чем сидеть в щели, как таракан, да ждать, пока его хватятся.

Славка перекрестился, помянул Христа и Перуна (выручайте!) и выскользнул из своего убежища и сразу нырнул в полумрак конюшни.

В конюшнях Роговолтовых Славка бывал раза три: за своим жеребцом приглядывал да чужими конями любовался.

Любил Славка лошадок. А как их не любить, если с трех лет в седле?

В рубашечке новгородца да в полумраке Славка мог не опасаться, что его узнают издали, поэтому спокойно двинулся вдоль стойл…

И нос к носу столкнулся с конюхом из Роговолтовых холопов.

Холоп, как увидел Славку, так глазищи выпучил, пасть раззявил.

Впрочем, заорать не успел. Славка мигом втолкнул его в пустой денник, зажал признавшему киевского гридня полочанину рот ладонью и сказал проникновенно:

– Не шуми, не надо, – посоветовал он. – Вдруг услышит кто, а?