Язычник

Владимир развязал гашник, спустил штаны, выпростав наружу напружиненный уд, опустился на колени, задрал Рогнедин подол, обнажив белые ровные ноги. Навалился сверху, помог себе рукой…

Рогнеда вскрикнула тонко, дернулась… Владимир заворчал, как сердитый пес…

Славка закусил губу, он хотел зажмуриться, но продолжал смотреть. На ухающего Владимира, на жалобно постанывающую княжну, на ее голые ножки, раскоряченные широким телом Владимира… На ее темные ступни…

И тут Славку будто пробило. Он закрыл глаза и как будто воочию увидел узкие, гладкие ступни Рогнеды… И они были другими!

Славка открыл глаза.

Ничего не изменилось. Нурманы похохатывали, дружинные гридни глядели равнодушно, Роговолт и его сыновья глядели в сторону, Владимир, пыхтя, насиловал девушку…

Славка крепче закусил губу, чтобы не выдать себя злой улыбкой. Теперь он точно видел, что Владимиру досталась не белая лебедь, а серая уточка. Уточку, конечно, тоже жалко…



Владимир ухнул особенно сочно – и отвалился. Бедная девушка осталась лежать распяленная, вздрагивая и всхлипывая.

Нурманы глядели на нее с интересом, но без алчности. Прошлой ночью они изрядно подрастратили семя в захваченном городе.

Владимир встал, обтер Рогнединым плащом розовое с обмякающего уда, подтянул штаны, поглядел сверху на обесчещенную девку. Отдать ее гридням или оставить наложницей?

Пожалуй, второе привлекательней, решил Владимир, и набросил плащ на ту, кого он полагал полоцкой княжной.

Теперь предстояло решить участь ее родичей.

В живых их оставлять нельзя, это ясно. Но и тут имелся выбор. Отдать их нурманам – на долгую и лютую смерть или – подарить им смерть легкую и быструю?

Еще недавно Владимир склонялся в первому, но сейчас, утолив похоть, князь подобрел.

Кликнул сотника, кивнул на Роговолта с сыновьями, показал жестом: вывести и прикончить.

Теперь предстояло разобраться с остальными пленниками.

Всех полоцких воев, кто оставался в живых, нурманы собрали в одном углу. Живых было немного: десятка полтора. Зато все – целые или легкораненые. Остальных добили нурманы. Они бы порезали всех пленных, поскольку по уговору их ярла с Владимиром все пленные принадлежали князю. Однако в случае продажи рабов ярлу и его людям принадлежала пятая доля. А жадность нурманов вошла в поговорку так же, как и их жестокость.



– А я тебя запомнил, – сказал Владимир, останавливаясь над связанным Славкой. – Ты славно бился, отрок! Пойдешь ко мне в дружину?

– Я не отрок, – буркнул Славка. – Я – гридень. Твои нурманы с меня пояс содрали.

– Гридень, значит… А годов тебе сколько?

– Восемнадцать.

– Молодой. Помирать не страшно?

Славка промолчал. Но глаз не опустил. Глядел с вызовом.

Но Владимир, похоже, не оскорбился.

– Так пойдешь ко мне в дружину, хоробр?

– Нет! – отрезал Славка.

– Да ну? – Сын Святослава, похоже, удивился. – Ужели смерть слаще?

Очень хотелось Славке сказать что-нибудь дерзкое: мол, лучше помереть, чем служить рабичичу. Кабы снасильничал Владимир Рогнеду, а не какую-то девку, так бы и ответил. Но скажи он так – и Владимир его точно убьет. Как ни храбрился Славка, а помирать все равно не хотелось.

– Присяге изменять не стану, – мрачно произнес он. – Меня мой князь не отпускал.

Владимир засмеялся.

– Я твоего князя в Ирий послал, – сказал он. – Свободен ты от клятвы, гридень.

– Помечтай! – не сдержавшись, все-таки сдерзил Славка. – Скорей мой князь сам тебя в Ирий отправит! Я не Роговолта, а Ярополка Киевского дружинник!

Но Владимир и тут не осерчал.

– И что же позабыл в Полоцке дружинник моего брата? – осведомился он.

– А ты у брата и спроси, – буркнул Слава.


– Нахальный ты, – отметил Владимир. – А вот отдам тебя нурманам, они тебе быстро язык развяжут. Эй, ты, как тебя… Хюрнинг! – окликнул он по-нурмански ближайшего хирдманна. – Возьми-ка этого храброго гридня да подпали ему пятки. Хочу я узнать, кто его друзья-родичи да для чего он в Полоцк заявился.

– Все узнаешь, конунг! – пообещал скандинав. – Я его сделаю разговорчивым!

– Кто мои родичи, я тебе и так скажу! – с яростью (лучше бы ему в бою помереть!) выкрикнул Славка. – Отец мой – воевода киевский Серегей, а брат…

– Ну-ка погоди! – Владимир невежливо отпихнул нурмана, уже примерившегося половчее подхватить спутанного Славку. – Брата твоего я и сам знаю. Встречались. Что ж ты, гридь, скрыл от меня, чьих ты кровей?

– А ты меня не спрашивал. Я-то своей родни не стыжусь!

– Еще бы тебе стыдиться! Отпусти его, Хюрнинг. И иди. Не нужен больше. Я сам управлюсь. – Владимир вытянул из сапога кривой нож… И в два взмаха разъял Славкины путы.

– Я твоей родне – не враг, – сказал он вполне добродушно. – Отец твой как, поправляется?

– Понемногу, – ответил Славка, разминая затекшие руки и не зная, как себя вести с внезапно подобревшим победителем.

– Это хорошо. Эй, дядька Добрыня, поди сюда, глянь, какого тура мои нурманы изловили!

Славка ничего не понимал. С чего это вдруг беспощадный победитель сменил гнев на милость?

– Сын воеводы Серегея, – сообщил Владимир подошедшему дяде. – Как тебя зовут-то?

– Богуслав.

– Булгарское имя, – удивился князь.

– Так и мать у него булгарка, – заметил Добрыня. – Сам небось ромейской веры?

– Христианской, – буркнул Славка.

– Вот я и говорю, – кивнул Добрыня. – Что делать с ним будешь, князь?

– Думал к себе в дружину взять, – сказал Владимир. – Так ведь не хочет. Говорит: Ярополку присягнул. Может, отпустить его?

Добрыня покачал головой:

– Нет, отпускать его сейчас не ко времени. Он же в Киев побежит… Верно я говорю? – повернулся он к Славке.

Славка промолчал. Чего говорить, коли и так ясно. Долг его: князя своего о беде оповестить.

– Побежит, – уверенно произнес Добрыня. – Однако ж и обижать сына воеводы Серегея нам с тобой, племянник, тоже негоже. Сам знаешь, сколько Серегей нам добра сделал. Ладно, сынок, – он снова взглянул на Славку, – не хочешь с нами в гриднице сидеть – твоя воля. Будешь тогда гостем. Вижу: статью и доблестью ты в отца пошел. Стало быть, и честью ему не уступишь. Поклянись Богом своим распятым да Перуном славным, что не сбежишь от нас, коли волю тебе дадим и оружие вернем?

«Хитрит, – решил Славка. – Думает: не силой, так обманом все у меня выведать».

Мысль о том, что победители уверились, что пыткой у Славки ничего не выведать, очень польстила молодому гридню.

– А и не дадите – все равно сбегу! – пообещал Славка. – А клясться точно не стану!

Владимир расхохотался. Смех этот гулко ударил в черные своды полоцкого кремля. Многие из людей Владимира оглянулись: что это так развеселило князя?

– Велю гридням: пусть за ним приглядят, – сказал Добрыня. И, уже Славке: – Ты, хоробр, отдохни покуда. Поразмысли. – И снова Владимиру: – Пойдем, княже. Дел у нас немало.

– Бывай, Богуслав! – Владимир хлопнул Славку по плечу. – Как в Киев войдем, я тебе полную свободу дам. Слово князя!





Глава одиннадцатая

Сладкое слово «свобода»




Каморка, в которую посадили Славку, раньше была кладовой. Теперь из нее выгребли все подчистую – только порожние лари остались.

Один из таких ларей стал для Славки ложем.

Нельзя сказать, что обошлись со Славкой жестоко. Накормили, напоили, кинули пару волчьих шкур – чтоб спать было мягче.

Правда, оружия не дали. И добрая бронь тоже досталась кому-то из нурманов. Бронь было жалко. И саблю. Но собственную шкуру много жальче, поэтому Славка посчитал: повезло ему.