Ярость

Когда он услышал, как она говорит, в нем что-то переменилось. Что-то тут не сходилось.

– Но эта штука может нас убить еще до того, как мы добавим ее в воду, разве нет?

– Я заказала нам респираторы. Это не проблема. А еще – эту защитную одежду.

Она выложила все на стол и гордо на него посмотрела.

И вдруг в его голове раздался щелчок.

– Откуда ты все это знаешь? Уж точно не из интернета. Ты не могла это просто где-то прочитать.

Она оперлась обеими руками на карту. Из-за того, что она наклонилась, открывался прекрасный вид в глубину ее свитера с глубоким вырезом. И хотя Юстус ее очень желал, он не позволил сбить себя с толку.

– Да, – сказала она, – это исключительно внутренняя информация. Как тебе нужна внутренняя информация для твоих акций, так и нам – для успешного выполнения нашей задачи. Какой-нибудь олух не может просто так взять и отравить питьевую воду. К счастью, против этого предприняты разумные меры…

Его губы побелели, а в глазах мерцало недоверие.

Она поняла: настал момент истины. Если она собирается провернуть с ним такое мероприятие, между ними не должно остаться никаких секретов. Нужно быть предельно откровенными друг с другом. Каждый должен знать, что на другого можно положиться. На сто процентов. Никаких тайн, никакой лжи.

– Мне рассказал все это Матиас Лютьенс.

Юстус в ужасе попятился. Прислонился к холодильнику и скрестил руки на груди.

– У нас есть сообщник? Так нельзя! Мы не можем этого сделать, если в курсе кто-то еще. Я же его совсем не знаю. Возможно, он окажется под давлением и в конце концов нас подставит…

Она успокоила его:

– Нет, он этого не сделает. Он ничего не знает.

– Ты спрашивала его, и он ничего не заподозрил?

– Он водопроводчик. Он был так счастлив, что кто-то наконец заинтересовался его работой. Объяснил мне все в мельчайших подробностях. Знаешь, ведь люди хотят гордиться своей работой и расстраиваются, если она никого не интересует. А его жену интересуют только дети и модные тряпки. Она так и не вышла из возраста игр в Барби…

– Водопроводчик, – повторил он, покачав головой. И добавил, не вопросительно, а утвердительно: – Между вами что-то было!

Она изумленно закрыла рот руками:

– Не называй это так. Я тебе не изменяла. У меня не было другого мужчины. Я люблю только тебя. И делала это ради тебя. Ради нашего будущего.

Он ударил кулаком по ладони.

– Так и знал! Все это время я знал!

– Он был орудием, – заверила она, – и больше ничем. Он дорог мне, как тебе дороги твои аналитические таблицы и экономические прогнозы.

Юстус повернулся к ней спиной, врезал кулаком по холодильнику, а потом прижался к кулаку лбом, словно хотел вдолбить его в холодильник. Снова всплеснул руками и впился зубами в тыльную сторону ладони.

Ее тон изменился. Теперь она упрекала:

– Прекрати изображать трагедию! Мы уже не подростки! У нас серьезное дело! Если бы все было хорошо, тебе бы не пришлось через это проходить. Думаешь, это доставляло мне удовольствие?

– Он хоть хорошо о тебе заботился, этот водопроводчик? – с горечью спросил Юстус.

Она поджала губы.

– Не особенно. Скорее я о нем. И не нужно разыгрывать ревнивого школьника. Ты бы тоже лег в постель с любой киской из банка, если бы у тебя был шанс узнать развитие биржевого курса на ближайшие три часа!

Юстус продолжал страдать:

– Ты его любишь.

Она постучала пальцем по карте, лежащей на столе:

– Нет, уж поверь. Он живет здесь. Он и его образцовая семейка окажутся в числе первых жертв.

– Он погибнет?

– Скорее всего, – сказала Нееле, и ее голос снова стал мягче. Она посмотрела на него взглядом, просящим любви, и он еле сдерживался, чтобы не растаять.

– Твоя мама бы мною гордилась, – сказала она.

– Моя мама?

– Да. Я у нее многому научилась. Ты еще помнишь то большое застолье на день рождения? Когда все так ужасно осуждали тетю Хеди, потому что выяснилось, что она несколько месяцев проработала в баре?


– Ладно бы в баре, там был бордель…

Она не только согласилась с замечанием, но даже подчеркнула его резким жестом:

– Именно. А твоя мама ее защищала. Ведь муж Хеди попал в ту кошмарную аварию, а общество страхователей пыталось отказать в выплате. Их семья тогда осталась совсем без денег. Они даже не могли больше содержать свой дом. Он не мог работать дальше, и…

– Да, знаю. Тетя сделала все это без его ведома, чтобы сохранить дом. Он умер в собственном доме, и только потом ей хватило мозгов обо всем рассказать…

– Для твоей мамы она была героем – пожертвовала собой ради семьи, чтобы дети смогли продолжить учебу, а муж провел последние годы жизни не на съемной квартире.

– Хочешь сказать, моя мама сделала бы для меня то же самое?

Она кивнула.

– Я уверена.

Он измученно покачал головой.

– Для брата, возможно. Но не для меня.

Она обошла вокруг стола и нежно погладила мужа по щеке.

– Я – не твоя мама, и речь сейчас не о твоем брате. Речь о нас, и я сделала это ради тебя, Юстус. Только ради тебя!

Юстус вдруг почувствовал слабость в ногах. Он опустился перед ней на колени, обнял ее, прижался к ее ногам и сказал:

– Спасибо, Нееле. Ты прекрасная жена. Я тебя не заслуживаю.

Она провела рукой по его волосам и погладила его. Она думала о том, как было бы прекрасно родить от него ребенка.





* * *


Розыск двух похитителей ничем не увенчался, застряв в мельнице бюрократии. Веллер чувствовал, что его тормозят, но то, что нельзя было провернуть в рабочее время, вполне можно было устроить в свободный вечер.

Он собрал всех у себя дома, на Дистелькамп, 13, и пришло гораздо больше людей, чем он позвал. Во-первых, сын Анны Катрины Эйке, который привел свою подругу Ребекку Симон, ассистентку врача в клинике Аммерланд в Вестерштеде. Эйке был очень бледен, и Ребекка держала его за руку, будто щупала пульс.

Соседи, Петер Грендель и его жена Рита, тоже пришли. Моника и Йорг Таппер из кафе «Тен Кате», Мелани и Франк Вайс из ресторана «Смутье».

Друзья Анны Катрины пришли быстрее, чем коллеги. Шлютер, который был постоянно простужен и хлюпал носом с тех пор, как поселился на побережье. Но зато его жена была абсолютно счастлива, потому что мечтала жить в Остфризии, а значит – оно того стоило. Беннинга и Шрадер, Сильвия Хоппе, Марион Вольтерс и, разумеется, Хольгер Блём.

От Руперта пахло виски, и очевидно, он испачкал рукав в кремовом торте, но об этом ему еще никто не сказал. Марион Вольтерс прошептала Сильвии Хоппе, что он выглядит, как бродяга в поисках ночного пристанища.

На Дистелькамп, 13 была большая гостиная, но сидячих мест для всех не хватало. Петер Грендель первым устроился на полу рядом с книжным шкафом, и остальные, словно взяв с него пример, распределились по стенам комнаты.

Шредер принес из кухни несколько стульев. На большом диване устроились вшестером – четверо мужчин в середине, а слева и справа на подлокотниках – Сильвия Хоппе и Марион Вольтерс.

Руперт пытался занять позицию как можно дальше от коллеги Вольтерс. Она представлялась ему гранатой с выдернутой чекой, которая может взорваться в любой момент, и поэтому он старался держаться подальше. Больше никто из присутствующих с ней подобных проблем не испытывал.

Моника Таппер принесла марципаны и шоколад собственного производства. Она раздала сладости, словно могла таким образом улучшить мыслительный процесс. Несколько марципановых тюленей были зарезаны и съедены.

– Спасибо, что собрались, – начал Франк Веллер. – К сожалению, повод не слишком радостный. Если кто-то хочет пить, не стесняйтесь, можете налить на кухне воды или…

– Мы пришли сюда не на вечеринку, – перебил его Хольгер Блём, и Веллера обнадежила решимость в его взгляде.

– Именно! – поддержал Петер Грендель.

Шрадер не выдержал:

– Ты что, всерьез веришь, – с дрожью в голосе спросил он, – что Анну Катрину похитили прямо из полицейского участка в Аурихе и Дикманн мешает тебе вести расследование? Звучит не слишком правдоподобно.

Веллер кивнул:

– Но так оно и есть.

Марион Вольтерс вскочила с подлокотника дивана. У нее дрожала верхняя губа.

– Я видела, как она уходила с двумя мужчинами. Я не заметила, чтобы ее уводили насильно. Она тоже не подала мне никакого знака, ничего. В данных обстоятельствах я выгляжу довольно по-дурацки. Я должна была хоть что-то заметить.

С виноватым видом она снова опустилась на подлокотник и уставилась в пол.