Их женщина

— Джеймс, — она делает самое ласковое выражение лица, на которое только способна, — сыночек. Отпусти, тебе показалось.

— Откуда бабки на дурь?! — Ору я, отшвыривая ее от себя.

Софи испуганно жмется к моей ноге.

— Только не ругайся, хорошо? — Улыбается мама. — Вернулся Джо, его выпустили. Знаешь, а ведь он даже не сердится на тебя, сынок. Ты можешь не переживать, я говорила с ним…

— Ты говорила с ним обо мне?! — Сжимаю и разжимаю кулаки. — Да ты этого ублюдка даже на порог не должна была пускать! Разве я тебе не ясно сказал, что, если он появится в городе, чтобы ты сразу звонила мне или моим людям?!

— Милый. Джо — очень хороший. Ты не прав. — Она комкает край кофты, пятясь назад. — Обещаю тебе, что все будет хорошо.

— Где сейчас эта скотина? — Рычу я.

— Не знаю. — Закусывает губу.

Я поворачиваюсь, беру Софи на руки и сажаю на диван:

— Закрой уши, малышка.

Девчонка послушно затыкает ладошками уши.

— Где это урод? — Снова спрашиваю я.

Мать прячет взгляд.

— Когда он вернется?!

— Не сказал.

Я пинаю злосчастный столик ногой, расшвыриваю в сторону барахло, сложенное как попало на подоконнике, заглядываю в холодильник, под диван, в шкаф, сметаю на пол коробки с мукой и хлопьями и, наконец, застываю, обнаружив в аптечке то, что заставляет меня поежиться.

— И ты хотела, чтобы я оставил дочь с тобой? — Оборачиваюсь к матери. — Да у тебя тут с полкило наркоты! Как давно это происходит?

— Я… я не понимаю, о чем ты. — Часто моргает.

— У него тут тайник? Или что это? Склад? Может, вы оба торгуете этой мерзостью?!

Я беру бумажный пакет и вытряхиваю в него содержимое аптечки. Туда же летят две перевязанные резинкой тугие котлеты из купюр. Мать подскакивает и подлетает ко мне:

— Не надо! Джеймс, не надо! Будет только хуже! Он очень, очень рассердится!

— А мне плевать. — Поворачиваюсь к ней. — Сейчас ты живо собираешь свои шмотки и едешь со мной. Будешь сидеть тихо, как мышь, пока не определю тебя в клинику.

— Нет. — По ее щекам текут слезы. — Не надо, нет.

— Только попробуй взбрыкнуть. Мне все это надоело! Я годами терпел это дерьмо! Хватит!

— Я люблю его… — ее губы дрожат, она тянет ко мне руки. — Он убьет тебя…

Точнее, тянет руки не ко мне, а к пакету в моих руках.

— Выходи. — Бросаю на ходу. — Поедешь со мной.

— Пожалуйста, сынок. — Скрюченными пальцами впивается в мое запястье.

— Нет, я сказал! — Брезгливо отдергиваю руку. — И ты еще хотела, чтобы я оставил здесь ребенка? Мама, что с тобой?

Качаю головой в то время, как она обессиленно оседает на пол и начинает рыдать. Комкаю бумажный пакет, беру за руку ребенка и поднимаю мать:

— Вставай. Мы уходим.

— Не надо. Он же рассердится…

— Вставай! — Грубее.

Тащу ее за кофту, она падает и не желает подниматься. Отпускаю, веду Софи, усаживаю в машину, возвращаюсь за ней.

— Уйди! Уйди от меня! — Вопит мать, отбрыкиваясь ногами. — Превратил свою жизнь в ад. Чудовище! Меня не трогай, я живу так, как хочу!

От звонкой затрещины ее голова западает назад. Мать медленно поворачивается, хватается за губу и смотрит на меня с ненавистью. Морщится и смачно сплевывает. Ее слюна падает на мой ботинок.

— Мама… — Устало выдыхаю я. Наклоняюсь, хватаю ее подмышки и волоку прочь из этой помойки.


Она продолжает стенать и сыпать проклятиями. Затихает уже на полдороги от трейлерного парка, на заднем сидении, зажевав собственный кулак и громко шмыгая носом. Мне некуда ее везти, кроме собственного дома, что я и делаю. Небольшой одноэтажный особнячок, который я прикупил в прошлом году, встречает меня громким храпом жены. Она все еще спит — пила и материлась почти до утра. Немудрено — вымоталась, бедная.

Оставляю Софи с матерью на кухне, вызываю по телефону одного из своих людей, чтобы присмотрел за ними пару часов. Мне обязательно нужно смотаться в клуб, дать наставления своим служащим по поводу грядущего приезда важных гостей из соседнего штата. Пришла пора выйти на новый уровень: я хочу, чтобы все поставки оружия в нашем регионе теперь шли через меня. И у меня, кажется, есть все козыри для будущих переговоров.

Когда Питти тяжелой походкой бывшего борца входит в дом, Мэгги уже просыпается и начинает сокрушаться по поводу того, что я притащил к нам свекровь. Велю ей заткнуться и обещаю, что это ненадолго. Она еще не знает, что и она в моей жизни долго не задержится, поэтому верит. Недовольно, но все же захлопывает свою варежку и уходит в спальню.

Я спешу в клуб той же дорогой, что и всегда.

Но сегодня очень отчетливо вспоминаю все детали той ночи. Стоящий на обочине джип, неподвижное тело Бобби в грязной луже, искаженное яростью лицо лучшего друга и его же окровавленные руки. И, несмотря на тупую боль, которую несут эти картинки из памяти, в груди рождается теперь что-то светлое. Оно греет. Дает надежду на будущее. Это Элли. Она вернулась, и в моей жизни снова стало светлее и теплее.

И это не просто ностальгия по нашей юности. По тому мальчишке, которым я был. По моим мечтам и так и не сбывшимся надеждам. Это всколыхнувшееся внутри чувство, возродившееся из пепла, как птица феникс. Оно будто разом снимает всю ту тяжесть, что я носил в себе много лет. Да, эта женщина не стала моей, но, как бы я не старался отмахнуться от мыслей о ней, она все еще рядом.

Зовет и манит меня. Как единственное спасение от мрачной действительности. Чистое, искреннее, родное. То, на что когда-то было способно мое сердце. То, о чем я так и не смог забыть, как ни старался.

Черт возьми, а ведь любовь не умирает.

Она жива даже спустя годы боли и испытаний, даже сквозь прошедшие через тебя десятки чужих лиц и рук. Она жива, даже если ты про нее уже давно забыл. Возвращается нечаянно, когда совсем не ждешь, и обязательно напоминает о себе. Острым уколом в сердце, останавливающим дыхание. Горячим трепетом в груди и разливающейся по телу невесомостью. Бабочками в животе и глупой улыбкой на дрожащих губах. Настоящая любовь не умирает. Никогда. Ее просто нельзя убить. Это невозможно.

— Все нормально? — Спрашиваю я, легкой походкой входя в помещение клуба.

Лица у всех ребят какие-то бледные и напряженные. И тут замечаю, что мы не одни. У нас гости.

— Я ждал тебя, МакКиннон. — Раздается противный голос.

Из темной части зала ко мне выходит Чарли Андерсон. Вальяжный, наглый, самодовольный. Пузо свисает над ремнем, жирные пальцы покоятся на пушке, вдетой в кобуру, на лице сияет гаденькая ухмылочка.

— А, это вы, офицер. А где же папенька? — Смеюсь.

Все мои люди замерли по стойке смирно. Оглядываюсь: копов тут, оказывается, тоже не мало. Значит, он пожаловал не один. И не просто так. На глаза попадаются раскрытые настежь дверцы шкафов, раскуроченная барная стойка, разбросанные повсюду документы.

— Ты как раз вовремя, Джимми. — Улыбается Чарли. Берет со стола бумажку и сует мне под нос. — Ордер на обыск. Не против, если мы тут немного похозяйничаем?

— О, да ты подсуетился, — морщусь я, вглядываясь в буквы. — Бумажки какие-то притащил.

— А что в пакете? — Интересуется он.

И меня обдает холодной волной. Черт, черт, черт. В пакете, прижатом к груди, у меня мет из трейлера мамы. Больше сотни аккуратных маленьких пакетиков с наркотиком, уложенных друг на друга.

— Личные вещи, — громко сглатываю.

Пакет противно хрустит в моих руках.

— Позволишь? — Чарли тянет руку.

— С чего бы? — Уворачиваюсь я. — Я вообще сомневаюсь, что все, что тут творится, хоть сколько-то законно. — Делаю шаг назад. — Или как это у вас называется, а? Вломиться в приличное заведение, в частную собственность, размахивать перед моим лицом какой-то бумагой? Да подотри ею лучше свой зад!

— Дай сюда! — Резким движением он выхватывает пакет.

— Эй! — Порываюсь я, но один из служивых встает между нами.

— Заглянем? Что там у тебя, МакКиннон? — Смеется Чарли, заметив мое волнение. — Пирожки для бабушки или…

— Опаньки, — говорит один из копов. Кажется, сержант.

Я оборачиваюсь на звук. Он держит на весу кольт сорок пятого калибра.

— Эй, это не моё! — Взвываю я. Поворачиваюсь к Чарли. — Это игра не по правилам, жирдяй. Ты подбросил его сюда!

— Ну, не знаю. — Ухмыляется он. — Кажется, все только что видели, что оружие нашли в стенной нише, так? А ведь мы еще не были в твоем личном кабинете, Джимми.

Чарли небрежно раскрывает пакет, и я не жду его реакции. Бросаюсь к двери прежде, чем кто-то из легавых схватится за пушку.

Хлопок, звон разбитого стекла, крики. Орет кто-то из моих ребят, слышится возня и топот, а я, не помня себя, лечу вниз, перепрыгивая через несколько ступеней сразу.

— Стой! — В спину.

Что-то горячее свистит возле уха. Щекотно. Дыхание сбивается, воздух становится почти ледяным, прошивает легкие насквозь. Натыкаюсь на какого-то молодого парня в форме, сбиваю его с ног, падаю, встаю и бегу дальше. Вырываюсь на улицу, жмурюсь от света и мчусь к машине. Городской шум разрывают новые хлопки и суматошные крики.

— Стоять!

Что-то больно жалит меня в живот, но я продолжаю двигаться. Прыгаю в тачку, судорожно завожу двигатель и давлю на газ. Машина виляет, вслед ей бахают выстрелы. Мои мозги отключаются. Клуб остается позади. Пытаюсь сообразить, куда ехать, что делать дальше, но ничего не могу придумать. Теряю силы. Что-то происходит, но не понимаю, что.

Всё выясняется, когда я опускаю ладонь вниз и прижимаю ее к области ниже ребер. Резкая боль буквально ослепляет, заставляя выпустить на мгновение руль. Перед глазами мелькают улицы, дома, машины и лицо дочери. О ней я думаю, когда автомобиль врезается во что-то темное, и моя голова ударяется о какую-то твердь. Сознание разлетается на тысячи искр.

Бам!