Идеальное искажение

– Отбой, парни, – коротко скомандовал Оздоев. – Спасибо всем, что поднялись так быстро.

Послышались невнятные голоса в ответ. Я не смотрел в ту сторону и даже не встретился с лейтенантом взглядами – меня злила сама мысль о том, что Соболев каждый раз поднимает их по тревоге. Как будто эти ребята не справятся сами.

Я шагнул в комнату и сел на кровать рядом со Стасом. Он застыл. Я осмотрел всю комнату, чтобы убедиться, что всё в порядке, и постарался не измениться в лице, когда увидел кровь на белой стене, размазанную так, будто в том месте тащили что-то окровавленное.

– Дежурный, – еле слышно сказал Стас и сжался в комок. – Он вызвал тебя по тревоге и не успел нащупать границу. Кажется, ему руку оторвало, Вань.

– Ну, мы видим только кровь, никаких обрывков вроде нет, – машинально пробормотал я. Понял, что сказал, обернулся – Стас был белее, чем побелка на стенах. – Нет-нет, расслабься. Я не то хотел сказать. В смысле…

Я заткнулся. Мгновение спустя дежурный, старшина Лунёв, показался из-за косяка, махнул перебинтованной рукой и испарился. Рука была целой… ну, по крайней мере, выглядела. Очень вовремя.

– Ты точно психолог? – хмыкнул Стас.

– Я точно тот, кто каждый раз вытаскивает тебя из приступа, – буркнул я в ответ. – Остальное тебя не должно волновать. Мои методы тоже.

Я взглянул на часы. Не так уж долго мы тут провозились, могу заглянуть к Нике. В это время у неё не было посетителей, да и медперсонал рядом не находился. Если успею не нарваться…

– Небылицын, я знаю, что ты там, – послышался в динамике селектора голос Соболева. – Отчёт. Немедленно.

Нарвался.

Стас оглянулся на меня, я состроил недовольное лицо.

– Труба зовёт. – Я поднялся с кровати. – Давай, постарайся уснуть. Завтра поговорим. И старшина Лунёв с нами.

Я вышел из комнаты прежде, чем Стас успел возразить.

И, конечно, никакой отчёт не собирался сдавать. Было бы о чём рассказывать.

Я зашёл в палату, опустился на стул, стоявший возле кровати. Вслушался в размеренное пиканье кардиомонитора, всмотрелся в бледное лицо, сравнившееся оттенком с идеально белым постельным бельём. Взялся за руку, мягко погладил длинные пальцы – такие ещё называют «музыкальные». Длинные чёрные ресницы не дрогнули, да я и не ждал этого.

– Ника, возвращайся скорее, – тихо сказал я. – Нам всем тебя не хватает.

Если Стас находился вблизи от пика фазы, то Ника приближалась к её дну. Способности больше не выплёскивались наружу – наоборот, они забирали всё, до чего дотягивались, погружали своего носителя в кому и иногда позволяли вынырнуть обратно. Этакий анти-приступ. Из самого глубокого ребят приходилось вытягивать врачам – чаще всего это была остановка сердца. И среди них были не самые приятные ребята, но самый неприятный из них, Антон Петрович, конечно, достался Нике.

– Чего ты сюда таскаешься, – ворчал он каждый раз, когда видел меня на пороге её палаты. – Думаешь, ей легче станет?

– Тебе видней, – каждый раз бесстрастно отвечал я. – У тебя на руках все её данные.

Для Ники это был третий «минусовой» приступ. Слишком рано для финального, «плюсовых» она пережила семь, и тот, что случился в кабинете Соболева, стал финальным и сильнейшим. Но искажение всё это мало волновало, оно погрузило девочку в кому десять дней назад и не собиралось возвращать. Слишком долго.

Слишком странно.

Я помнил, что было за пару минут до комы. Мы были в её комнате, и Ника радостно рассказывала о том, что собирается после всего этого поступить на психолога в медицинский и стать таким же психологом, как и я. Она говорила, что с моим появлением здесь всё изменилось в лучшую сторону. Что такие здесь нужны. Что…

Она застыла, ощутив прилив, какой бывает перед приступом. А потом обернулась ко мне, схватила меня за руку и с жаром сказала:

– Не вздумай уходить, понял? Что бы ни случилось, не смей…

«Дно» отключило её прежде, чем она договорила, и прежде, чем я смог хоть что-то понять. И это научило меня четвёртому знанию, с каким мне пришлось столкнуться в моей «карьере» героя: не всё на свете ты можешь контролировать, даже если ты супергерой. Сначала все эти ребята доказывали мне эту простую истину, теперь внутри неё оказался я сам.

А потом была и пятая – ты не можешь спасти всех. Просто потому, что не всё зависит от тебя, и – предыдущая истина – не всё на свете ты можешь держать под контролем.

Когда я вышел из палаты Ники, мимо меня проехала каталка, управляемая лейтенантом Оздоевым. Под чёрным покрывалом угадывались очертания женского тела.

– Колотухина, – ответил лейтенант на незаданный вопрос, не снижая темпа. – Дно не пережила.

Никто до сих пор его не переживал, и это было тем, что я не мог контролировать, но что – я был уверен на все сто тысяч – когда-нибудь должно было прекратиться. Потому что в противном случае всё, что я делал, было бессмысленно – всё равно все эти ребята погибнут, как ни старайся. Но каждый из нас гнал эту мысль как можно дальше.

В некотором роде все мы здесь были адептами странной религии – делали заведомо безнадёжное дело и верили, что однажды всё переменится в лучшую сторону. Горстка дураков…

И, казалось бы, всё так и будет идти по кругу – приступы, кома, смерть и отсутствие Ники в моей жизни – но однажды ночью всё переменилось. Соболев вызвал меня в свой кабинет, когда часы показывали начало четвёртого, и когда я зашёл к нему, майор показался мне как никогда взволнованным, пусть это и выражалось всего лишь в лёгкой бледности на небритых щеках. Майор жестом велел сесть, затем сам опустился в своё кресло и закурил. Так, а вот это уже всерьёз – до этой минуты никто никогда не видел его с сигаретой.

– У меня для тебя есть особое задание, Небылицын, – выпустив на свободу клубы дыма, привычным бесстрастным тоном сказал Соболев. – Личное, я бы сказал. Сюда поступает пациент, о котором знают только те, кому следует об этом знать. И каждый, кто о нём знает, головой отвечает за него, понял?

Я застыл на своём стуле, не замечая, с какой силой сжимаю подлокотники. А Соболев не сводил с меня испытующего взгляда. Боюсь даже подумать, что произошло за моей спиной, за спинами всех нас. Искажение в личной жизни самого Соболева… как же он допустил-то? Уж кто-кто, а он явно мог контролировать всё на свете.

Мне хотелось спросить, почему он не пристрелил своего личного искаженца, но я придержал этот вопрос до лучших времён.

– Любовница? – только и спросил я.

– Любовник, – нервно фыркнул Соболев и снова затянулся. На миг мне показалось, что он стал чуть бледнее, но возможно, это был розыгрыш разбушевавшейся фантазии. – Сам всё увидишь, когда спустишься к нему. На минус втором есть одна палата, сам знаешь…


Я кивнул. Знаю. Особая палата для особых пациентов. Всё рядом – и реанимация, и пост охраны. Чтобы не бежать далеко, когда задаёшь себе вопрос: оставить жить или уничтожить. При любом из вариантов.

– Головой отвечаешь, – напомнил Соболев.

Пока я поднимался со стула и медленно шёл к выходу, я ещё мог сдержать эмоции. Но едва моя ладонь коснулась двери – я не выдержал.

– Почему? – спросил я и резко обернулся. – Их там десять человек, и ни к кому из них не было особого отношения. А что изменилось сейчас?

– Потому что я до сих пор держал тебя здесь только для того, чтобы ты помог именно этому пациенту, – негромко ответил Соболев. – И если не справишься – не обижайся…

Эти слова не шли у меня из головы всё то время, пока я шёл по спящим коридорам, пока спускался на минус второй этаж, пока искал нужную палату, пока открывал её своим пропуском. И только там они как-то испарились из мыслей сами собой, едва я увидел того самого пациента. Он явно не был любовницей и уж тем более любовником; он был точной копией майора, как будто брат-близнец, но лет на пять моложе. Молодой человек безмятежно спал, а может, был без сознания или вообще в коме – с этим искажением кто его разберёт.

– Брат? – машинально выдохнул я.

И неожиданно получил ответ.

– Сын, – послышался знакомый голос. Я обернулся и увидел лейтенанта Оздоева – он стоял, прислонившись плечом к стене, и с хмурым видом наблюдал за близнецом майора. – Сегодня чуть не взорвал дом генерала, вот и привезли сюда.

До меня дошло не сразу.

– Генерала?..

Оздоев кивком указал на парня.

– Это майор, – сказал он. – А тот, кто отдавал тебе команды – генерал.

– Но?..

– В один из первых приступов парень случайно омолодил отца, – фыркнул лейтенант. – Врачи в шоке. Мужику пятьдесят семь, а он выглядит как собственный сын. Майора с тех пор отстранили от службы и убрали с глаз долой, а новеньким генерал представляется своим сыном. На всякий пожарный.

Я оглянулся на парня. Тот завозился и перевернулся на другой бок – спал, без сомнений.

– Чую твоё очередное «почему», – продолжал лейтенант. – Видишь ли, кто-то охотится за этими ребятами. Генерал больше всего на свете боится допустить сюда крота, потому что тогда все усилия точно будут зря.

Он помолчал немного. Я успел рассмотреть палату и всё ту же скромную обстановку – шкаф и кровать. Возле двери валялся туго набитый рюкзак.

– А за парнем всё-таки пригляди, – негромко продолжил Оздоев. – Если генерал доверил его тебе – значит, заслужил. Кроме нас и одного врача из реанимации никто не в курсе.

– А раньше-то почему не привезли? – только и спросил я. – И чего так скрывается-то?

Оздоев снова взял паузу. Сверлил меня взглядом, и по его тёмным глазам невозможно было понять, о чём он думает.

– Вот представь, – наконец заговорил он, – вот ты борешься с какой-то заразой, всеми силами пытаешься положить ей конец. А она возьми и появись в твоей семье. Что ты будешь делать?

Я задумался на мгновение. Откровенно говоря, у меня и семьи-то нет – ни жены, ни детей, хотя дожил до третьего десятка. Чего там говорить, едва Ника поманила меня – я сорвался за ней, даже не удосужившись заглянуть домой, да так здесь и остался.

– Ладно, я всё понял, – кивнул я, хотя, конечно, ни черта не понял. – Зайду к нему через час.

Развернулся и зашагал к лестнице. Оздоев смотрел мне вслед.

– И куда? – спросил он.

– К Сафоновой.

– Тебе чего, там мёдом намазано?

Я только отмахнулся.

Может быть, у меня не было семьи, а сам я никогда не был борцом с заразой, за спиной которого образовался её новый очаг, но кое к кому я всё же привязался. В те редкие минуты, бывшие для нас с ней общими и не омрачёнными присутствием искажения, Ника была забавной, весёлой девушкой, умеющей отлично пошутить и поддержать разговор на любую тему. Ей было всего шестнадцать, и если бы не всё это, она сейчас уже пошла бы в одиннадцатый класс и думала бы о том, как и куда поступать, вместо того, чтобы быть бледным подобием самой себя, прикованным к постели. Шёл одиннадцатый день. Мне ужасно её не хватало.

Я остановился в дверях её палаты, не решаясь зайти внутрь.

– Начальник дал мне личное задание, – нерешительно заговорил я, вглядываясь в белое лицо. – Не знаю, будет ли у меня возможность ещё заглядывать. Сама понимаешь, в моей «карьере» это впервые. В моей карьере многое впервые…

Конечно, она не могла ответить. Чёрные ресницы даже не дрогнули.

– Это насчёт его сына, – продолжал я. – Знаешь… глядя на него, сложно поверить, что он в принципе способен на близкие отношения. Куда уж там дети…

Если бы с ней всё было в порядке, Ника наверняка улыбнулась бы. Тоже пошутила бы насчёт этого…

– А ещё это всё заставило меня о многом задуматься, – я чуть понизил голос. Прошёл в палату, коснулся руки Ники – она была холодной, хотя в палате было тепло. – Дождусь, когда ты придёшь в себя, и уйду в отпуск. Съезжу на море, если захочешь, даже вместе с тобой. Пора бы мне с кем-нибудь познакомиться, завести свою семью…

Я почувствовал, что мои пальцы слишком сильно сжали её руку, и тут же выпустил её. Снова вгляделся в бледное лицо.

– Хотел бы, чтобы у меня была такая дочь, как ты, – еле слышно сказал я. – Если я буду рядом с ней с самого начала, я смогу её защитить от всего этого, я уверен. И всяко лучше, чем некоторые – своих сыновей…