Герой

— Солнце садится.

— Ага... А что ромеи?

— Плохо. Сюда войско подходит. Ихнее.

— Точно?

— Сам видел. В основном — конные. Много. Стелищ на семь по дороге растянулись.

— Пойду гляну, — Духарев поднялся и полез на колокольню.

Зван не ошибся.

Это были ромеи. Действительно много. Всадники, пехота, обоз... Словом, войско.

— Что будем делать, батька?

Духарев оглядел свою маленькую армию. Пятерых парней, доверивших вождю свою жизнь. Каждый из них присягнул умереть за воеводу. И умрут. Если он велит.

— Как пленный? — спросил Духарев.

— Живой пока.

— Ходить может?

— Не-а.

— Тогда вы двое возьмете его и отнесете к ромеям. С вами священник пойдет. Переводить будет. Скажете ромеям... — Духарев задумался. Надолго.

— Чё сказать-то? — не выдержал кто-то.

— Скажете: я — воевода киевский Серегей. Я не воюю с императором ромеев. И я готов сдаться, если моим людям сохранят жизнь и не причинят вреда.

— А тебе, батька?

— Это всё.

— Но батька...

— Всё! Скажете точно, слово в слово. А еще добавите, что говорить я хочу либо с ромейским стратигом, либо с царевичем Борисом. И еще скажете, что я — друг патрикия Калокира, посланника кесаря Никифора Фоки...





Глава четырнадцатая





Ромейская честность




— Ты полагаешь, росс, что это хорошая рекомендация — быть другом изменника Калокира?

На одутловатом лице патрикия Никифора Эротика — привычная брезгливо-надменная гримаса потомственного аристократа, разговаривающего с варваром.

Рядом с патрикием — ромейский поп. Попа зовут Филофей. Он — важная шишка, поскольку патрикий обращается с ним как с равным. И, кажется, даже немного заискивает. Оба — и поп, и аристократ, неплохо владеют языком славян, так что переводчика не требуется. Естественно, перевода не требуется и обоим булгарским царевичам, которые тоже присутствуют здесь. Но помалкивают.

Духареву сыновья Петра не понравились. Одеты по-византийски, рожи постные, глазки потуплены. Вид у обоих далеко не царственный. Впрочем, что возьмешь с тех, кто с малолетства — в заложниках.

— Изменника Калокира? — Это для Духарева сюрприз. — Мне об этом ничего не известно. Мой князь — союзник вашего императора. Он здесь — по его просьбе.

— Следи за своим языком, росс! Император не просит — он повелевает!

— Пусть так, — согласился Духарев. — Мы здесь, потому что булгарский кесарь отказался выполнять повеления Константинополя, и ваш император повелел предложить моему князю золото, чтобы мой князь пришел сюда и научил булгар повиновению. Так сказал патрикий Калокир, которого ты назвал изменником. Возможно, ты и прав, патрикий, но могу тебя заверить: золото, которое привез Калокир, чтобы мой князь помог вашему императору в его войне с булгарами, было настоящим.

— Ты лжешь, варвар! — перебил Сергея патрикий.

— Не кричи, ромей! Даже этот священник рядом с тобой сможет отличить настоящее золото от фальшивого!


— Не о золоте речь. Ты лжешь, говоря, что император Рима воюет с Булгарским царством! — Патрикий повернулся к царевичам: — Разве не с почетом принимали булгарских послов в июне сего года?

Царевичи закивали, подтверждая. «Ловко», — подумал Духарев.

Нанятые ромеями русы высадились в Булгарии в августе, а хитрожопые ромеи за два месяца до этого принимали булгарских послов и небось договор о взаимопомощи заключили.

Тем временем патрикий по-гречески принялся заверять царевичей, что всё будет путем и Великая Преслава никогда не достанется варварам.

Духарев понимал достаточно, чтобы сообразить, о чем идет речь. Разубеждать никого не стал. Во-первых, потому что не считал ни себя, ни своего князя варварами, а во-вторых — не желал афишировать, что кое-как, но понимает ромейскую речь.

Патрикий снова вспомнил о пленнике.

— Ты утверждаешь, росс, что находишься у нас на службе. Тогда почему ты напал на моих воинов?

— Это они напали на меня, — возразил Духарев. — Я и мои люди были вынуждены защищаться.

— Ты мог сдаться, — заметил поп Филофей.

— У меня не было возможности вступить в переговоры, — сказал Духарев. — Когда на меня нападают, я сражаюсь.

— Ты и твои люди убили сорок шесть воинов императора. Это преступление.

— Это бой, — Духарев пожал плечами. — Воины императора тоже убили одного из моих воинов.

Опрометчиво сердить тех, от кого зависит твоя жизнь. Но Сергею было наплевать.

Патрикий поморщился, а Духарев поймал весьма заинтересованный взгляд царевича Бориса. Похоже, арифметика, в которой выразилось столкновение двухсот ромеев и шести русов, произвела на него впечатление.

— Вы не воины, а разбойники, — процедил патрикий. — И вас накажут, как разбойников. Вас распнут! Распнут! — повторил ромей с явным удовольствием. — Завтра на рассвете! Уведите варвара! — бросил он страже.

— Ты поклялся, что сохранишь жизнь моим людям! — возмутился Духарев.

— Клятва, данная язычнику, — недействительна, — ухмыльнулся патрикий. — Верно, преподобный Филофей?

Поп с важностью кивнул.

— Я не язычник, ты, лживая ромейская обезьяна! — рявкнул Духарев. — Я — христианин!

— Ты должен выполнить обещание, патрикий, — заметил царевич Борис.

— Даже если он и крещен, это не важно, — сказал ромей. — Он разбойник. Этим всё сказано. У разбойников нет ни понятия чести, ни понятия верности клятве.

— Зато они есть у нас! — возразил царевич. Он определенно начинал нравиться Сергею.

— Ты клялся сохранить жизнь его людям, — подал голос Филофей. — О нем самом не было сказано ничего. Но я бы сохранил ему жизнь. Если он действительно военачальник Сфендослава, за него могут заплатить неплохой выкуп.

— Наверняка он на это и рассчитывал, — по-гречески отозвался патрикий. — Но посмотри на него внимательно, преподобный. Это наш враг. И очень опасный. Потому будет так, как я сказал. Его распнут. Утром. — И сказал по-булгарски: — Я помилую твоих людей, росс. Оставлю их в живых. Возможно — тебя тоже. Я еще не решил. Уведите его!

— Зачем ты ему солгал? — по-гречески спросил Филофей, когда Духарева выводили из шатра. — Ложь — грех.

— Ты мне его отпустишь, преподобный, — ответил патрикий. — Зато варвар, надеясь на помилование, не выкинет ночью никакого фокуса. Поверь мне, преподобный, я знаю этих дикарей. Даже спутанные по рукам и ногам, они всё равно могут быть очень опасны.

Ночь была темной и теплой для конца сентября. Духарев остановился, запрокинул голову. Красивое небо. Звездное. Безлунное.

Сергей перевел взгляд с неба на землю. На земле горел костер. Вернее, много костров. Но этот — ближе прочих. От костра пахло дымом и едой. Духарев сразу вспомнил, что поесть ему не предложили.

Стражник легонько пихнул Сергея древком копья. Не будь у Духарева связаны руки, он мог бы отнять у стража копье и умереть с честью, с оружием в руках. Но даже и со связанными руками он мог бы сделать стражу очень больно. Ромей, надо полагать, это чувствовал, поэтому относился пленнику с опаской. Но сбивать стража с ног не было смысла: остались бы еще семеро. И вдобавок полторы тысячи воинов в лагере.

— Я хочу пить! — объявил Духарев. — Пить! — последнее слово он сказал по-гречески.

Его охранники посовещались, потом подвели его к костру. У костра четверо ромеев играли в кости, еще двое спали, остальные занимались кто чем. Оружие было аккуратно сложено рядом.

Старший из стражей поднял с земли полупустой бурдюк (игроки в кости недовольно заворчали), знаком показал Духареву, чтобы тот сел, и поднес бурдюк к его губам. В бурдюке оказалось разбавленное вино.

Спать Духарева уложили у другого костра. Всё — очень вежливо. Даже попонку подстелили. Но ноги связать не забыли.

Спать Духарев не собирался. Если завтра его казнят — это его последняя ночь...

Что ж, пожил он славно. Детишек трое. Уже, считай, взрослые. У Слады тоже всё будет хорошо. Может, еще и замуж выйдет, какие ее годы... А вот что будет с Людомилой? Эх...

Как уснул, Сергей сам не заметил. Но когда проснулся, ночь еще не кончилась. Проснулся же воевода оттого, что кто-то перерезал ремни, которыми были связаны руки.

Костер погас, потому Духареву трудно было разглядеть своего освободителя. А пахло от него, как от любого кавалериста: конским потом, пылью и кожей.

Духарев лежал молча, не шевелясь. Не важно, кто. Важно, что друг. Враг сначала перерезал бы горло.