Движущиеся картинки

Платеж за различные виды услуг волшебники воспринимают как некую неприятность, которая происходит исключительно с другими людьми. Шляпа всегда служила им надежным средством платежа.

Пока декан лихорадочно рылся в карманах, заведующий кафедрой лучезарно улыбался девушке, сидящей за кассой.

– Заверяю вас, юная госпожа, – убеждал он, – перед вами самые настоящие волшебники!

– Ваши фальшивые бороды разглядит даже ребенок, – фыркнув, ответила девушка. – Нас так просто не надуешь. А ты вообще похож на мальчишку, который украл у своего папочки пальто и отправился погулять.

– Помилуйте!

– У меня два доллара и пятнадцать пенсов, – сообщил декан, выковыривая монеты из горсти пуха и каких-то неопределенных оккультных принадлежностей.

– Два в партере, пожалуйста, – сказала девушка, с суровым видом отрывая билеты.

Заведующий кафедрой проворно зажал их в кулак.

– Я беру Сдумса, – быстро проговорил он, поворачиваясь к коллегам. – А вы пока обойдите окрестности.

И он многозначительно пошевелил бровями вверх-вниз.

– Я, честно говоря, не понимаю… – начал было декан.

– В общем, простите, что оставляем вас сзади, – неистово гримасничая, продолжал заведующий кафедрой. – Вы пока походите вокруг.

– Слушай, это же были мои деньги… – забубнил декан, но профессор современного руносложения уже схватил его за локоть.

– Точно, мы, пожалуй, обойдем окрестности, – выразительно моргая, проговорил он. – Задним числом, это не такой уж плохой выход.

– Не понимаю, почему… – бурчал декан, когда его оттаскивали от кассы.



В волшебном зеркале аркканцлера клубились серые облака. Среди волшебников зеркала были достаточно широко распространены, но волшебники не часто прибегали к их помощи. Зеркала были слишком ненадежными и зачастую не показывали ничего, кроме серой мути. С ними было даже не побриться толком.

Однако аркканцлер проявил поразительные навыки в обращении с зеркалом.

– Через него очень удобно выслеживать дичь, – объяснил он. – Не приходится часами ползать по мокрым папоротникам. Не стесняйся, дружище, наливай. И мне тоже.

Облака заколыхались.

– Ничего не видно, – сказал аркканцлер. – Ахинея какая-то. Туман, потом вроде как вспыхнет что-то.

И аркканцлер закашлялся. А казначей вдруг начал склоняться к выводу, что, несмотря на свои манеры, аркканцлер весьма неглуп.

– А ты сам-то был когда-нибудь на этих кукло-тене-картинках? – спросил аркканцлер.

– Слуги что-то рассказывали… – отозвался казначей.

Чудакулли принял этот ответ как отрицательный.

– Тогда нам нужно самим на это взглянуть.

– Было бы замечательно, аркканцлер, – кротко промямлил казначей.



Всем зданиям, отведенным под просмотр движущихся картинок, свойствен один непреложный принцип, который выдерживается на всем пространстве множественной вселенной: гнусность архитектурного облика, который присущ задним дворикам этих зданий, должна быть обратно пропорциональна роскоши фасада. Спереди: колонны, аркады, золотая лепнина, яркий свет. Сзади: мрачные трубопроводы, безликие стены, зловонные аллеи.

И окна уборных.

Волшебники шумно возились в темноте.

– И сдались нам эти картинки… Неужели из-за них стоит так страдать? – простонал декан.

– Заткнись и лезь, – пробормотал профессор современного руносложения, находившийся уже по другую сторону окна.

– Мы могли бы превратить что-нибудь в деньги, – причитал декан. – Навести временную иллюзию. Никакого вреда бы не было…

– Это называется фальшивомонетничество, – проговорил профессор. – За такие предложения можно и в яму к скорпионам угодить. Куда я сейчас ставлю ногу?! Скажите, где моя нога?

– Там, где нужно, – сказал один из младших волшебников. – Отлично, декан. Вот и вы.

– О боги… – стонал тот, а коллеги, общими усилиями протащив декана сквозь узкое оконце, опустили его в туалетную темноту. – Ничем хорошим это не кончится.

– Ты лучше смотри, куда ставишь ногу… Ну вот, понял, что натворил?! Ты что, глухой? Я же тебе говорил – смотри, куда ставишь ногу! Ладно, чего теперь. Пошли.


И волшебники, стараясь топать как можно тише, а в случае декана – хлюпать как можно тише, проследовали по лабиринту служебных помещений и выбрались в неярко освещенный, кишащий народом зрительный зал, где Ветром Сдумс удерживал для них свободные места, угрожающе тыкая своей тростью в любого, кто осмеливался посягнуть на них. Его коллеги бочком, задевая за чужие ноги, наконец добрались до кресел и уселись.

Впереди смутно вырисовывался серый прямоугольник.

– Я пока не понимаю, на что тут смотреть, – заявил по прошествии минуты заведующий кафедрой.

– А «уродского кролика» уже показывали? – спросил профессор.

– Да нет, еще не начиналось, – прошипел профессор.

– А я голоден, – жалобно проговорил Сдумс. – Я старый человек, и я вынужден голодать.

– Знаете, что он выкинул? Представляете, что выкинул этот старый придурок? Когда одна молодая особа с факелом провожала нас к нашим местам, этот идиот ущипнул ее за… за основание!

Сдумс громко хмыкнул.

– Ой-ой-ой! – прокаркал он. – Слушай, а твоя мама знает, куда ты сегодня пошел?

– Кстати, мы же пропустим ужин! – воскликнул декан.

От этих слов волшебники оправились не скоро. Тучная женщина, пытавшаяся пройти мимо кресла Сдумса, вдруг дернулась, остановилась и стала пристально озираться по сторонам, но увидела только безобидного старика, который, по-видимому, был погружен в беспробудный сон.

– А по вторникам, между прочим, у нас гусятина, – протянул декан.

Сдумс приоткрыл один глаз и надавил грушу на своем кресле.

– Парарарарам! – воскликнул он. – Когда я ем – я глух и нем!

– Ты видишь, что происходит? – сказал заведующий кафедрой. – Он ведь даже не знает, наверное, какой сейчас век.

Сдумс уставил на него черное блестящее око.

– Я, может… м-да… уже стар… м-м… и, вероятно, глуховат, однако голодать пока не намерен. – И, запустив руку в непостижимые глубины своего кресла, он извлек на свет засаленный черный мешочек. – Я тут подъехал к одной красотке, которая продавала специальную еду. Этим, сказала она, питаются все любители картинок.

– Стало быть, у тебя были деньги?! – вскричал декан. – А ты нам ничего не сказал!

– А ты меня не спрашивал! – ответил Сдумс.

Волшебники жадно уставились на мешочек.

– Эта еда включает промасленные взорвавшиеся зерна, сосиски в тесте, всякие хрустящие штучки в шоколадной глазури и прочее, – объяснил Сдумс, беззубо и язвительно улыбаясь. – Вы тоже можете купить себе, если хотите, – великодушно разрешил он.



Декан еще раз перечислил требуемое:

– Значит, так. Шесть патрицианских порций попзёрна с двойным маслом, восемь сосисок в тесте, ведро шипучки и мешок с изюмом в шоколаде.

Он передал деньги девушке.

– Отлично, – кивнул завкафедрой, принимая покупки. – Э-э. Только не знаю, как ты полагаешь, может, нам и на других купить?



А в своей рубке Безам клял все на свете, пытаясь зарядить громоздкую бобину «Поднятых ураганом» в ящик для переброски картинок.

В нескольких футах от будки, восседая в своей огороженной веревкой ложе, патриций Анк-Морпорка лорд Витинари переживал отнюдь не меньший внутренний разлад.

Что и говорить, пара, конечно, симпатичная… Непонятно лишь: с чего они сидят рядом с ним и почему их считают такими важными персонами.

Патриций привык к важным персонам – или к тем, кто считает себя важной персоной. К примеру, волшебники считались важными персонами потому, что владели магией. Немалый вес в обществе могли набрать работающие по-крупному воры. Немногим от них отличались коммерсанты, которые действовали примерно такими же методами. Неудивительно, что важными персонами считают знаменитых воинов, которые, побеждая в битвах, возвращаются домой живыми. Наемные убийцы тоже относились к важным персонам, поскольку частенько работали с этими самыми важными персонами. Одним словом, вес в обществе можно было набрать при помощи множества различных ухищрений, но все они либо не представляли тайны, либо легко просчитывались.

Что же касалось этих молодых людей, то все их заслуги сводились к тому, что они красиво передвигались перед неким странным ящиком для движущихся картинок. По сравнению с ними самый заурядный актер, выходящий на сцену местного театра, был искушеннейшим и даровитейшим лицедеем, однако никому и в голову бы не пришло выстраиваться ради него в очереди и выкликать во все горло его имя.

Это было первое посещение патрицием сеанса движущихся картинок. Насколько он успел понять, Виктор Мараскино стяжал славу благодаря своему пышущему зноем взору, от которого даже солидные дамы средних лет падали без чувств в проходы между креслами, а изюминка госпожи де Грехх заключалась в ее томной грации, умении раздавать пощечины, а также приковывать мужские взоры, соблазнительно возлежа среди шелковых подушек.

Вот чем они тут занимаются, пока он, патриций Анк-Морпорка, правит своим городом, бережет его, любит и даже ненавидит. Он всю жизнь положил на служение…

Когда простолюдины, толкая друг друга, заполнили партер, его острый, как лезвие бритвы, слух выделил из общего шума следующую беседу.

– Ой, а кто это там наверху сидит?

– Это же Виктор Мараскино и Делорес де Грехх! Ты откуда свалился, парень?