Другая женщина

— Хорошо продвигается.

— Вижу, вижу характерный блеск глаз, — заметил папа. — Я ведь тебе говорил, Валери? Я сказал твоей матери пару недель назад, что у тебя опять появился в глазах этот блеск.

— Опять? — переспросила я.

— Я ведь говорил, Вэл? — воззвал он в сторону кухни, где мама наполняла уже второй соусник. — Я же тебе говорил, что у нее опять тот же блеск в глазах?

— Да что значит «опять»? — засмеялась я. Мы со Стюартом сделали друг другу большие глаза. Рождество — не Рождество, если папа не переусердствует по части хереса.

— Он хочет сказать — впервые со времен Тома, — проворчала мама, врываясь в столовую все в том же непременном фартуке. Мне, наверное, никогда не понять, почему она его надевает только на Рождество, хотя готовит почти каждый день. — Честное слово, Джеральд, деликатности у тебя, как у…

Я выжидательно посмотрела на нее.

— Ну же, ма, — потребовал Стюарт. — Деликатности, как у?..

— Деликатности, как у… — повторила она. Никто не знал, куда она собирается вырулить с этой своей фразой.

Я фыркнула.

— У нас тут одновременно идут три разных разговора, — простонала мама, изображая протест. Она прекрасно умеет делать вид, что для нее все это чересчур, но я точно знаю, что больше всего на свете она обожает, когда вокруг нее — вся семья. А теперь она особенно довольна, потому что появилась маленькая Софи.

— Так чьи там глаза блестели? — негромко спросил папа, словно обращаясь к самому себе.

— Ты говорил про глаза Эмили. — Мама округлила свои собственные. — Потому что у нее новый молодой человек.

— Когда же меня с ним познакомят? — громко вопросил папа. — Надеюсь, он не скотина, как тот, другой.

— Джеральд! — воскликнула мама. — Выбирай выражения.

— Сколько вы уже вместе? — спросила Лора с неподдельным интересом.

— А, всего три месяца, не очень долго, — небрежно ответила я. И тут же пожалела, что выбрала такой тон: получалось, что у нас с Адамом — просто мимолетный романчик. — Но я бы хотела, чтобы вы с ним познакомились.

— Главное, смотри, чтобы он с тобой хорошо обращался, а не как тогда. Не вздумай мириться ни с какими его…

— Джеральд!

Мы все расхохотались, и я пожалела, что с нами нет Адама. Мне очень хотелось, чтобы он встретился с моей безумной семейкой. Просто чтобы он знал, во что ввязывается.

Я уехала очень неохотно, зная, что мне будет не хватать пьяной игры в шарады и маминой неспособности запомнить, сколько слогов в «Танцующем с волками». В ходе игры Стюарт каждое Рождество загадывал ей название этого фильма — исключительно для того, чтобы все мы полюбовались, как она пытается беззвучно его произнести. И тем не менее каждый год она вела себя так, словно вообще впервые слышит об этом названии.

— Береги себя, детка, — проговорила мама, обнимая меня в дверях.

Если бы я ехала не к Адаму, то так бы и осталась в ее теплых объятиях. От нее исходил аромат глинтвейна и апельсинов.

— Спасибо, мам. Позвоню, как приеду туда.

— Как насчет эгнога на дорожку? — спросил папа, подходя к дверям. Колпак на нем сидел набекрень. — Я специально купил бутылочку.

— Ей нельзя, Джеральд, — с укором заметила мама. — Она же за рулем. И кто вообще пьет эту гадость?

Я мысленно улыбнулась, всех расцеловала на прощание, еще чуть-чуть потискала малютку Софи, а потом все-таки выволокла себя на холод. Дороги оказались пусты, что и неудивительно: вероятно, большинство здравомыслящих людей уютненько устроились дома или в гостях на всю ночь — не желая покидать тепло очага и не в силах противиться искушению принять еще одну рюмочку хереса.

Уже стемнело, когда я остановила машину возле коттеджа Памми — одного из пяти одинаковых каменных домов, жавшихся друг к другу. Не успела я выключить фары, как белая деревянная дверь распахнулась и на крыльце появилась массивная фигура Адама. Изо рта у него вырывались клубы пара, а из гостиной за его спиной — теплый свет.

— Давай же. — Он поманил меня, словно мальчишка, возбужденный праздником. — Ты поздно. Скорей.

Я посмотрела на часы: 17:06. Я опоздала всего на шесть минут. Мы поцеловались на крыльце. Казалось, я не виделась с Адамом целую вечность. На самом деле прошло всего три дня, но среди них затесалось Рождество, а в такое время чувствуешь, словно растранжирил целые недели, сидя в четырех стенах, пялясь в ящик и наедаясь до тошноты.

— М-м-м, очень по тебе скучал, — шепнул он. — Заходи. Мы тебя ждали. Сейчас подадут обед.

— Обед? — Я на секунду замерла. — Но…

Он снова поцеловал меня, пока я снимала пальто:

— Мы все ужасно проголодались, но мама настаивала, чтобы мы тебя дождались.

— Все? Но… — начала я. Слишком поздно.

— А вот и она! — провозгласила Памми, просеменив ко мне и взяв мое лицо в ладони. — Бедняжка, вы совсем заледенели. Входите, вас пора накормить. Это вас согреет.

Я вопросительно взглянула на нее:

— Не беспокойтесь обо мне, я только что поела…


Она уже повернулась и теперь уносилась в сторону кухни.

— Надеюсь, вы проголодались, — окликнула она меня оттуда. — Я наготовила на целый полк.

Адам протянул мне бокал шампанского, и в своем издерганном состоянии я была рада этой холодной щекотке на языке.

— Что у нас к чаю? — спросила я, стараясь произнести слово «чай» как можно легкомысленнее, словно тем самым я могла сделать так, чтобы это и было просто чаепитие.

С приклеенной улыбкой я выслушала ответ Адама:

— Легче сказать, чего у нас нет.

— Адам, но я не могу… — сделала я еще одну попытку. Мы уже входили в столовую. Увидев стол, очень красиво накрытый на четыре персоны, со сверкающими подложками под тарелки, белыми накрахмаленными салфетками, аккуратно свернутыми в серебряных кольцах, и декоративную вазу посередине (с бузиной и сосновыми шишками), я поняла, что у меня не хватит духу продолжить эту фразу.

— Вот, прошу, — певучим голосом объявила Памми, внося два блюда, на каждом — полноценный рождественский обед со всеми полагающимися гарнирами и приправами. — Это для вас. Я вам припасла еще одну тарелку, потому что знала — к тому времени, как вы сюда доберетесь, вы успеете проголодаться.

Душа у меня ушла в пятки.

— Очень надеюсь, что вам понравится, — прибавила она. — Я почти весь день провела на кухне.

Я выдавила улыбку:

— Выглядит замечательно, Памми.

— Садитесь вот сюда, — показала она. — А ты, Адам, вон туда. Садитесь, а я сейчас принесу две остальные.

Когда она выходила, я поймала его взгляд и кивнула в сторону пустого стула перед столь же красиво разложенными приборами, как и возле трех прочих мест.

— А, это для Джеймса, моего брата, — ответил он на мой безмолвный вопрос. — Он неожиданно явился накануне Рождества и до сих пор здесь. Я же тебе, кажется, говорил о нем по телефону?

Я покачала головой.

— Джеймс! — позвала Памми. — Обед на столе.

Тут я посмотрела на тарелку, которая стояла передо мной. Даже если бы я неделю ничего не ела, я не смогла бы осилить эту гору овощей, под которой едва-едва угадывались края толстенных кусков индейки, выглядывающие из-под двух йоркширских пудингов. Цвет фарфора под всем этим было не различить.

Мой живот, раздувшийся после трапезы с родителями, издал стон, и я, садясь, тайком расстегнула две верхние пуговицы своих облегающих брюк. Слава богу, что я надела длинную блузку: мне пришлось встать, когда вошел Джеймс.

— Не вскакивайте ради меня. — Он улыбнулся, протягивая мне руку. — Очень рад наконец-то с вами познакомиться.

Наконец-то? Мне это понравилось. Отсюда как бы следовало, что мы с Адамом вместе дольше, чем на самом деле. И что Адам наверняка говорил обо мне.

Я натянуто улыбнулась, вдруг осознав, как мне все-таки неловко сидеть рядом с совершенно незнакомым человеком, хоть он и далеко не чужой за этим столом.

Адам мало что рассказывал мне про Джеймса. Я знала лишь, что они — полная противоположность друг другу: у Адама была нервная работа в мегаполисе, а Джеймс создал небольшую фирму, занимавшуюся ландшафтным дизайном, где-то на границе Кента и Сассекса. Адам с готовностью признавался, что работает главным образом ради денег, а вот Джеймс вполне доволен такой жизнью, когда не нужно заглядывать дальше завтрашнего дня: главное для него — заниматься на свежем воздухе тем, что он любит.

Я смотрела, как он садится, как тянется за солью и перцем: движения и манеры у него были как у Адама. Они и внешне оказались очень похожи, только вот у Джеймса волосы длиннее и черты более заостренные, а на лице — никаких морщин и вообще никаких признаков напряжения, связанного с работой в большом городе.

Может, все мы так выглядели бы, если бы не надрывались в столице, сражаясь за каждую новую сделку и, несомненно, вгоняя себя в гроб раньше времени. А он легко и свободно скользит по жизни, занимается любимым делом, а если ему за это еще и платят, так для него это просто приятный бонус.

— У нашего Джеймса кое-какие неприятности с девушкой, — заговорщически прошептала Памми.

— Ну мам, — простонал он. — Я уверен, что Эмили не хочет об этом знать.

— Разумеется, хочет, — возразила она с негодованием. — На свете нет ни единой женщины, которая не любила бы сплетен.

Я с улыбкой кивнула, по-прежнему собираясь с силами, чтобы взяться за нож и вилку.

— Имейте в виду, мы не совсем уверены, что она вообще была для него подходящей парой, не так ли? — Она стиснула его руку, которую он положил на стол, временно перестав орудовать столовыми приборами.

— Мам, ну пожалуйста.

— Я просто говорю это вслух, только и всего. Говорю вслух то, что думают все остальные. У нее было много… как бы это назвать? Проблем. И если вы хотите знать мое мнение, то я скажу: даже лучше для него из всего этого вырваться.

Мне удалось проглотить по кусочку всего, что мне навалили на тарелку, если не считать брюссельской капусты, восемь кочанчиков которой скучали в лужице соуса.

— Боже мой! — воскликнула Памми, заметив, что я положила нож и вилку. — Вам не понравилось? Я что-то сделала не так?

— Вовсе нет. — Меня очень смущали озабоченные взгляды обоих парней. — Я просто…

— Но ведь вы сказали, что приедете голодной, верно? — не унималась она. — Вы сказали, что захотите чаю?

Я безмолвно кивнула. В моей семье это не называлось чаем.