Другая женщина

Он подхватил меня, и я крепко обхватила его ногами, и он понес меня в спальню и положил на кровать.

— Господи, как я тебя люблю, — проговорил он.

Я заплакала, когда он вошел в меня. Горячие слезы облегчения и желания, но главное — вины. Как я вообще решилась пойти на риск, зная, что могу это потерять?





20




— Расскажи мне про Ребекку, — попросила я потом, воодушевленная нашей возобновившейся близостью.

— Что ты хочешь узнать?

— Я хочу знать, кто она была, что ты к ней чувствовал, что между вами было.

Он сел в кровати, прислонившись к изголовью. Лоб у него наморщился, глаза сощурились.

— Эм, с тех пор много воды утекло.

— Я знаю, но она была для тебя важна. Как Том для меня.

Подняв брови, он вопросительно взглянул на меня.

— Ну-ну, мы ведь взрослые люди. — Я засмеялась. — Не надо так уж ревновать.

— Ты до сих пор о нем думаешь? — спросил он.

— Иногда. Но не потому, что мне хотелось бы остаться с ним. Просто спрашиваю себя: «Интересно, как он там». До сих пор с Шарлоттой? Стоило ради этого меня обманывать? Думает ли обо мне кто-нибудь из них?

Он кивнул, но лицо у него было печальное.

— Я встретился с Ребеккой в двадцать лет. Мы познакомились на вечеринке, у нас оказались общие знакомые.

— Там, в Севеноксе?

— Да, но она была из деревушки Брэстед, это совсем рядом. В общем, мы сразу как-то совпали. Ни у кого из нас прежде не было серьезных отношений, и для нас обоих это стало чем-то особенным. Молодость… и мы оба думали, что любим друг друга, а все остальное — побоку. И все остальные — тоже.

— А когда все пошло не так? — Мне было непонятно, как столь пылкие отношения могут увянуть.

Он вздохнул:

— Мы были страшно увлечены друг другом. Отдалились от друзей. И даже от родных, которые твердили, что мы проводим слишком много времени вместе. Мы и слышать ни о чем не желали. Совершенно серьезно полагали, что будем вместе всю жизнь и все прочие должны принимать нас такими, какие мы есть, — или уж вовсе с нами не общаться. Нам казалось, иначе и быть не может.

— Тогда я совсем не понимаю. Что изменилось?

— Мы были вместе пять лет. Я неплохо продвигался у себя в банке, а она получила диплом учителя и пошла работать в приготовительную школу, рядом с тем местом, где она жила. Мы подыскали себе съемное жилье в Уэстерхеме, считали, что это наш первый общий дом. И уже готовились там поселиться. — Голос у него дрогнул. — Она так радовалась. Взяла у себя в школе два отгула, чтобы привести нашу новую квартиру в порядок. Я как раз туда ехал с работы, когда мама мне позвонила. И рассказала о том, что случилось.

— Что? Что случилось? — настаивала я.

— Я не хотел в это верить, я же звонил с работы, сказать, что я выезжаю, и у нее был такой радостный голос. Она говорила, что приготовила чили, просила меня поторопиться.

Глаза у него наполнились слезами. Я никогда не видела, чтобы Адам плакал, и не знала, как к этому отнестись — грустить или обижаться, что он плачет не из-за меня, а из-за кого-то еще.

— От станции я бежал не останавливаясь, но к тому времени, когда я оказался в квартире, было слишком поздно. Скорая уже приехала, но санитары ничего не смогли сделать. Не смогли вернуть ее к жизни.

Я ахнула и прижала руку ко рту.

— Она ушла. — Адам разразился рыданиями, воющими, надрывными. Я подошла к нему, обняла.

Я не знала, стоит ли расспрашивать его дальше, но было бы странно, не захоти я узнать подробности.

— Что произошло? — спросила я, помолчав.

— Она с раннего детства страдала астмой, но держала ее под контролем. Вела вполне нормальную жизнь, ходила на вечеринки, в спортзал. Пока при ней был ингалятор, она спокойно со всем справлялась. Нам следовало об этом помнить, но нам это совсем не мешало, мы могли делать что угодно. Она была в прекрасной форме. Довольная, счастливая.

— Почему же она им… не воспользовалась?

Он язвительно рассмеялся, но я понимала, что его ирония адресована не мне.


— Вопрос на миллион долларов, — проговорил он. — Она никуда без него не выходила. Но мы решили, что она просто забыла — во всей этой радостной суматохе из-за переезда.

— «Мы»?

— Я и ее родители. Один ингалятор она оставила у них дома, но у нее всегда там и сям валялось несколько таких, чтобы какой-то всегда был под рукой, если он ей понадобится. Я потом нашел один в ящике кухонного стола, но оказалось, что он кончился. Так что, видимо, она забыла, упустила из виду, где какой лежит. И какие надо заправить.

— Мне так жаль, — прошептала я. — Почему ты мне раньше не сказал? Я могла бы все это время тебя поддерживать. Чтобы ты не чувствовал себя одиноким.

— Все у меня нормально. — Он шмыгнул носом. — Мама меня всегда поддерживала. Это она ее нашла, вызвала скорую. Ей тоже очень нелегко пришлось — она обожала Бекки не меньше моего.

Я ощутила укол ревности. Вот она уже и «Бекки». Ее, Адама и Памми объединяла прочная связь, и мне никогда не стать частью этого круга, и эту связь никогда не разорвать. Казалось, мне нечего и мечтать о том, чтобы принять участие в этом соревновании. Тут я мысленно отругала себя за эгоизм.

И я подумала: мне надо рассматривать это как возможный путь вперед. Это должно помочь мне найти разгадку запутанного парадокса — семейства Бэнкс. Рассказ Адама, судя по всему, многое объяснял в отношении Памми ко мне, и я смягчилась при мысли, что тут куда более важную роль играет ее скорбь по Ребекке, а не ее ненависть ко мне. Я вполне могла начать сочувствовать этому. Теперь мне было с чем работать, используя эти доводы в ее защиту.

Адам высвободился из-под меня и сел на край кровати. Он еще раз потянул носом, а потом вытер глаза тыльной стороной кисти.

Я не удержалась от еще одного вопроса, хотя и далеко не самого главного:

— А ты остался бы с ней до сих пор, если бы этого не случилось?

Он фыркнул, потряс головой, встал.

— Ну ты даешь, — проворчал он, подбирая с дальнего конца кровати свою футболку и трусы.

— Я просто спрашиваю.

— А какой ответ ты хочешь получить? — Он говорил все громче. — Мол, да, если бы она не умерла так трагически, мы до сих пор были бы вместе? Тебе бы лучше стало, если бы ты это услышала? Приятно было бы это узнать?

Я пристыженно помотала головой.

— Тогда не задавай глупых вопросов, если не хочешь знать ответы.

Я ничего особенного не имела в виду, но понимала, как это могло прозвучать. Я думала, что теперь, когда мы опять — наконец-то — смогли заняться любовью, Адам почувствует себя более довольным, менее напряженным. Но мне по-прежнему казалось, что в нем постоянно бродит гнев, так и ожидающий случая, чтобы выплеснуться наружу. И что гнев этот всегда направлен только на меня.

— Пойду доделаю обед, — объявил он.





21




Даже не знаю, как это мама затесалась в процесс организации моего предсвадебного девичника. Я официально вручила руководящий жезл Пиппе, главной и единственной подружке невесты, но потом Себу, разумеется, понадобилось внести свой вклад, и маме тоже понадобилось, и в итоге мы вдруг обнаружили, что пробираемся по настоящему минному полю.

Пиппа злилась, что Себ хочет все подмять под себя. Мама жаловалась, что Пиппа не обо всем ей сообщает и не все позволяет ей сделать. А я оказалась пешкой в этой игре и просто не знала, что делать.

Я поставила им всего несколько условий: никаких стриптизеров, никаких одинаковых тематических маек и, уж конечно, никаких надувных кукол. «Меньше, да лучше», — деликатно уговаривала я их, надеясь, что мой девичник выйдет не таким стильно-шикарным, как у жены моего брата Лоры. Ее отвезли на уикэнд в Блэкпул, где ей пришлось пройти через все вышеперечисленное, но она, по счастью, ничего не помнила. Тем не менее на свадьбе присутствовало не меньше шести человек (я в их числе), которые на этом девичнике не так напились, чтобы забыть о том, как она скользит вверх-вниз по шесту и как ее одаряют приватным танцем.

Конечно, четыре дня буйного веселья, которые устроили себе в Магалуфе мой брат Стюарт и дюжина его дружков, прошли без сучка без задоринки — по крайней мере, на первый взгляд. Если верить их рассказам, они там только и делали, что играли в гольф, а потом рано ужинали и безмятежно спали до утра. Таково уж основополагающее различие между нами: мужчины делают то, что делают, и умеют потом не проронить ни слова об этом — и жить дальше так, словно ничего особенного не произошло. «То, что творится во время такого турне, никогда не выходит наружу», — вот лозунг, которому стоило бы следовать всем, в том числе и нам, женщинам, если бы только после двух бутылок просекко нас не охватывала страшная тоска, приводящая к решению запечатлеть происходящее на видео, чтобы потом показывать нашим детям, какими необузданными мы были когда-то.

— Мне все равно, честно, — ответила я маме, когда она позвонила спросить, где я предпочла бы провести девичник — за границей или у нас. — И вообще этим, скорее всего, уже занимается Пиппа.

— Да, занимается, — признала мама. — Но она явно не рассчитывает на тех, у кого нет денег на далекие путешествия по всему миру. Она предлагает Исландию, что-то связанное с йогой. И даже Лас-Вегас. У некоторых людей просто нет таких средств, Эмили.

У Пиппы, собственно, их тоже обычно не было: ее в данном случае спонсировал отец.

— Я знаю, мама. Я тоже не хочу ничего слишком экстравагантного. И потом, в Вегас летит Адам с друзьями, так что это исключено. — Я рассмеялась, но она лишь хмыкнула. — Слушай, Пиппа знает что делает. И я уверена, что она учтет интересы всех.

— Во всяком случае, Памми хочет отправиться в Озерный край, — возмущенно сообщила мама. Мне словно выстрелили в грудь.

— Памми? Она-то тут при чем?

Я надеялась, что, поручив эту работу Пиппе, спихну с себя всю ответственность за то, кого приглашать, а кого нет. Так что если бы Тесс, моя довольно скучная коллега, не попала в этот список, это была бы не моя вина. Я не могла себе представить, что в перечне приглашенных окажется Памми.

— Она вчера позвонила узнать, какие у нас планы, — объяснила мама. — Сказала, что хочет кое-что для вас устроить, если уже не затевается что-то другое.

Значит, Пиппа ее не приглашала. Это моей матушке зачем-то понадобилось вмешаться. Я мысленно застонала.

— И что ты ей ответила? — спросила я как можно беспечнее. Я не рассказывала маме о своих столкновениях с Памми, потому что не хотела ее (маму) волновать. И я не хотела создавать между ними ненужные трения. В день нашей свадьбы на меня и так будет много чего давить, не хватало еще, чтобы другие тоже страдали из-за этого. Я хотела, чтобы моя семья, особенно мама, просто получала удовольствие, а не беспокоилась о том, что происходит за кулисами. Памми — моя проблема, и с этой проблемой я буду справляться сама.

— Ну, я сказала, что твоя подруга подыскивает место, — поведала мама, словно оправдываясь. — А что, нельзя было? Видишь, я даже не знаю, что и кому я могу говорить. Все это для меня уж слишком.