До и после

— Они нравятся папочке малыша? — спросил Кэс.

Марабель просто смотрела на него. Я же, наоборот, размахнулась посильнее и врезала по ноге Кэса под столом. Мы с Марабель не были такими уж подругами, но я к ней вроде как привязалась.

Впервые я встретила ее в городской библиотеке в нескольких кварталах от школы. Я ходила туда довольно часто и всегда видела Марабель среди стеллажей. Она листала периодические издания или толкала тележку и расставляла книги на полки. Она была на два года младше, и у нас не было никаких уроков вместе, но мы сосуществовали в библиотеке довольно гармонично. Я говорила «привет», а она кивала в ответ, или она выдавала мне книги и комментировала мой выбор.

— Тебе нравится здесь работать? — спросила я однажды, когда она вела меня за экземпляром «Гамлета», который был нужен для урока.

— Ну, технически я здесь не работаю, — ответила она. — Но они разрешают мне помогать.

И она быстро нашла мне четыре разных издания «Гамлета».

— Хотя это тебе не подойдет. Они попытались перевести его на современный язык и совершенно испортили. А в этом лучше комментарии.

Я усвоила, что, когда дело касается информации, Марабель лучше Гугла.

Она также была необычайно странной. Думаю, она напоминала мне Фостера, в некотором отношении. Они оба словно жили на собственной волне. Но если Фостер привлекал внимание, то Марабель была просто... спокойно эксцентричной. Я не уверена: порой она просто не понимает некоторые вещи — например, подшучивание Кэса — или ей просто все равно.

— Марабель, как учеба? — спросила я. Кэс вернулся к своему обеду.

Она сморщила носик:

— Тригонометрия — это ужас.

— О да. Тригонометрия отстой. Извини.

Она моргнула.

— За что?

— Я люблю эту девушку, — сказал Кэс, когда мы шли в класс после обеда. Марабель удалилась в сторону кабинетов иностранных языков, одной рукой она придерживала выпуклый животик под своим кукольным платьем. — Я серьезно люблю ее. Она самый смешной человек, которого я когда-либо встречал.

— Ты же знаешь, что она не специально.

— Поэтому она и прикольная.

— Она несовершеннолетняя мама. Имей сочувствие.

— О, значит, ты сочувствуешь несовершеннолетним мамам, но не брошенным детям?

Я пихнула его.

— Ты большая, огромная, гигантская задница, знаешь это?

— Как Эзра Линли?

— Хуже. Ты не такой симпатичный.

Кэс схватился за грудь:

— Это ужасная, чудовищная ложь.

— Идем. — Я посмотрела на часы. — Мы опоздаем на урок.

Он снова хлопнул ладонью по груди и остановился как вкопанный посреди коридора.

— Ой, перестань, ты же знаешь, я считаю тебя симпатичным.

Кэс покачал головой, растирая грудь, как будто там нарастала боль.

— Дело не в этом.

— А в чем?

Он поморщился:

— Воспаление хитрости.

Я стукнула его по руке.

— Иди в класс.

— Неплохая попытка, а?


Я не удержалась от улыбки.

— Иди уже.



3

Каждый день Фостер просыпался в половине шестого утра. Школа начиналась только в восемь, и я все еще не избавилась от летней привычки долго спать, поэтому его утренний шум меня совсем не радовал.

Обычно через несколько минут я проваливалась обратно в сон, но этим утром мои глаза отказывались закрываться. Голова не могла найти удобное положение на подушке. Под одеялом было слишком жарко.

Я отбросила его и перевернулась. В окно дул легкий ветерок, шевеля шторы. Снаружи послышалось шарканье кроссовок по тротуару и легкое дыхание бегуна, миновавшего наш дом. Где-то неподалеку хлопнула дверь автомобиля. Зажужжал блендер.

Фостер делал смузи.

Я застонала. Теперь я точно проснулась.

Я никогда не видела Фостера в пижаме. Он всегда ложился последним, а утром вставал первым и выглядел точно так же, как и предыдущим вечером. Я знаю, что у него должно было быть больше одежды из дома, чем мне казалось, но дело в том, что вся она выглядела одинаково. Все свежие новые футболки, рубашки, джинсы с идеальными складками, которые купила для него моя мама, лежали ненадетыми в ящиках его комода. Меня расстраивало, что он отказывался избавиться от вещей из дома, но еще больше мне было жаль маму, которая — хотя они ни за что не признается — досконально изучила, какую одежду носят дети в телеке и в журналах, чтобы у Фостера было именно то, что нужно. Когда он отказался это носить, она сказала, что это было глупо с ее стороны, ведь конечно же ему хочется самому выбрать свой стиль. Но еще одна поездка в магазин, закончившаяся пустыми руками, сказала сама за себя: у Фостера есть свой стиль, и он потрепанный.

— Хочешь смузи? — спросил Фостер, когда я притащилась на кухню.

— Фостер, сейчас слишком рано включать блендер.

— Знаешь, на Западном побережье только половина четвертого.

— Ты просыпался в половину четвертого, когда жил на Западном побережье?

— Иногда, — сказал он. — Как по-твоему, если встать пораньше, день будет казаться длиннее?

По-моему, в сутках двадцать четыре часа, и никакое раннее пробуждение этого не изменит.

Не дождавшись от меня ответа, Фостер спросил:

— Ты знаешь, какой сегодня день?

— Пятница?

— Ага. А угадай, что происходит по пятницам?

«Будущие революционеры американской науки» объединяют свою умственную энергию, чтобы сдвинуть машину директора на один дюйм влево? Стоп, нет, это было вчера.

— Не знаю.

Фостер вытаращил глаза:

— Ты не знаешь?

— Что происходит по пятницам, Фостер?

Я начала терять терпение. Потом до меня дошло. Но ни за что на свете нечто настолько нормальное не могло исходить от Фостера. Он не мог иметь в виду...

— Футбол!

Я вылупилась на него. Прошло всего три месяца. Я еще столько о нем не знаю.

— Ты любишь футбол?

— Не знаю. Я никогда не был на настоящей игре.

Это больше похоже на правду.

— Тетя Кэти сказала, что ты возьмешь меня с собой.

У мамы есть привычка назначать меня сопровождающим Фостера без моего ведома. Судя по выражению лица Фостера, мое собственное выдало эти мысли.

— Ты возьмешь меня? — спросил он.

— Конечно, — сказала я. А что еще тут скажешь? Теперь все по-другому.



* * *

В Темпл-Стерлинге футбол не является грандиозным событием, как в некоторых городах в Техасе или даже в других районах Флориды, о которых вы могли слышать, где стадионы на двадцать тысяч мест и в день игры жизнь полностью останавливается. Но тем не менее он, несомненно, очень важен. Преданные футбольные болельщики: родители, братья и сестры, тети и дяди мальчиков из команды. Дети вроде меня, не имеющие отношения к футболу, но все же желающие быть частью чего-то. Мужчины, от служащих банка до семидесятилетнего Фреда из «Автосервиса Фреда», которые в прошлом играли за команду, знали ощущение стадиона в пятницу вечером и ходили туда каждую пятницу, чтобы попытаться вернуть частичку прошлого. Футбол — это нечто общее, как общая религия. Мы все верили в тачдауны и филд голы. Всех нас крестили в лучах прожекторов.