Что же тут сложного?

(Рой, будь так добр, напомни мне слова песен “Три Дигриз”.)



Мама проснулась и выглядит куда бодрее. Просит меня найти в ее сумочке очки для чтения. Книжка ее строительного общества раскрывается из-за пачки вложенных туда банкнот. Странно. Там минимум сотни две фунтов. Не в обычае моей матери носить с собой столько наличных. На правой странице перечень сумм, которые недавно снимали со счета. Тысяча семьсот, две тысячи шестьсот, три тысячи триста, девятьсот пятьдесят. Две тысячи сто фунтов. Ничего себе.

– Вот те на, чего же ты накупила?

– О чем ты, доченька?

– Я помню, ты хотела ковер, но не думала, что он соткан из золота.

– А, это не на ковер, милая, – улыбается мама и берет у меня очки. – Наша Джули говорит, что нужно успеть передать детям деньги, пока еще в силах, иначе потом, когда состаришься, правительство их у тебя отберет. Это же правда? – вдруг с сомнением уточняет мама.

Спокойно, Кейт, спокойно.

– Да-да, мам, правда. Ты можешь дарить сколько хочешь, каждый год. Очень щедро с твоей стороны.

– Джули говорит, можно дать и тебе, и детям.

– Не надо, мам, спасибо, у нас все есть. Прибереги лучше для себя.

Тут я замечаю, что в дверях столбом застыла моя сестрица. Мне уже доводилось видеть у нее такое выражение лица. Сорок лет назад. Когда исчезли монетки, которые я на ночь замочила в уксусе, чтобы отчистить и потом запечь в брауни. Джули клялась, что в глаза их не видела.



Всю дорогу до дома мы молчим. Моя сестра живет за школой, где раньше в столовой работала мама, в десяти минутах ходьбы от маминого дома. Давненько я тут не была. Район явно пытались привести в порядок, кое-где поставили новые окна в домах, заделали ямы в асфальте. Дом, который стоял заколоченным, после того как из него съехало неблагополучное семейство, перестраивают. Еще зима, и ветер суров, но выглянуло солнце.

Джули молча достает из сумки ключи, открывает дверь, ведет меня на кухню, ставит чайник. Оборачивается. Пальто так и не сняла.

– Ну говори уже, – произносит она.

– Что я должна тебе сказать? Что ты наплела маме, будто нужно снять деньги со счета, а не то отберут, и прикарманила их?

– Ты же у нас финансовый вундеркинд.

– Джули.

– Ладно, ладно. Наш Стивен влип в какую-то интернет-аферу. Я хотела тебе об этом рассказать, но ты же вечно занята.

– Что за афера? – Стивену уже за двадцать, по-прежнему живет с мамой, ищет работу, хотя, насколько я понимаю, толком не вставая с дивана. Отец от них давным-давно ушел, у Джули после него сменилось несколько сожителей, но ни один ей не подошел.

– Какие-то азартные игры. – Джули хватает полотенце с кольца у раковины и зажимает в кулаке. – Он вроде бы думал, что выигрывает, и все спустил.

– Сколько именно?

– Двадцать четыре штуки.

– Господи боже.

– А потом выяснилось, что он решил взять кредит, чтобы отдать долг. Какой-то микрозайм, что ли.

– Краткосрочный кредит.

– Именно. А потом они пришли к нам домой, и он едва не обосрался со страху…

– Договор есть?

– Что?

– Чтобы Стивену выдали деньги, он должен был подписать договор.

– Не знаю, надо спросить. Скорее всего, он его посеял. Ты же знаешь, он вечно все теряет.

– Совсем как Бен. Не может найти носки, даже если они у него на ногах.

Я стараюсь успокоить Джули, развеселить, нащупать общую почву. Без толку. Сестра напускается на меня:

– Твой сынок не способен найти эти долбаные носки, потому что ты разбаловала его донельзя, носишься с ним, как…

– Джули, не надо…

– Еще как надо, ты таскаешь их по заграницам, куда вы там ездили в этом году? И он такой: мамочка, купи мне новую “плейстейшн”, моя уже старая. Мамочка, я боюсь, что не смогу сдать все эти сраные экзамены на отлично, пожалуйста, возьми мне репетитора, как всем этим богатеньким высеркам. А в это время бедная тетя Джули, в прямом смысле слова бедная, ютится на севере в доме размером с твою кухню, но это пустяки, пусть она и заботится о бабушке, так ведь? Все равно ей заняться нечем.

– Но ведь это не…


– …нет, почему же, мамочка и рада была бы помочь тетушке Джули, но ведь она так занята, помогает богатеньким стать еще богаче, а то вдруг у них кончатся вертолеты, всяко ведь бывает, не угадаешь. Так вот захочешь метнуться в Аби-нахер-Даби, за деньги ведь все можно купить, верно, особенно если мамочка о тебе так заботится? Разве ж за деньги любовь-то купишь, а, Кейт?

– Нет, не купишь. – Возразить нечего.

– А может, все-таки попробуем? Бог даст, в один прекрасный день денежки как посыплются с гребаного неба прямо к Стивену в карман, ну мало ли, просочатся, или как там бишь это называется?[93] И тогда к нам не будут ломиться коллекторы в половине седьмого утра. Они обещали, что в следующий раз придут с собакой. А я этого мальчишку люблю, пусть он конченый придурок, но я его люблю, он мой сын, и пусть он не сдал ни одного экзамена на отлично, ни единого, и репетиторов ему не нанимали, где уж нам, да и вообще он без отца рос, если уж на то пошло, и в долгах по уши, и напуган до усрачки, и если, чтобы все это прекратить, мне придется брать деньги у мамы, нашей с тобой мамы, я их возьму, так-то. Пусть за них любовь не купишь, но зато с ними к твоему ребенку не придут и не сломают ему руку, а мне и того довольно. В моей семье вот так понимают любовь. Между прочим, это и твоя семья, если ты забыла.

Сестра умолкает, чтобы перевести дух, запыхалась не хуже марафонца. Ничего не ответив, я достаю из буфета банку кофе и молоко из холодильника. Наливаю две большие кружки кофе, ставлю на стол, сажусь. Джули по-прежнему стоит у плиты. Потом все-таки приносит коробку печенья и ставит на стол.

– Дешевые. Ты, поди, такие не ешь, – говорит она.

– И слава богу. Терпеть не могу дорогое печенье.

– Врешь.

– Не вру. И шоколад дорогой тоже не люблю.

– Я его сроду не пробовала.

– Ничего не потеряла. Клиент мне привез из Швейцарии коробку шоколада, долго распинался, какой это крутой шоколад. Мол, обязательно уберите его в холодильник, потому что он со свежими сливками.

– Гадость какая.

– Вот-вот. Я одну надкусила, а она маслянистая какая-то. Как кондиционер для волос. Ну я остальные разложила красиво, перевязала коробку бантом и подарила на день рождения кому-то из коллег. А потом купила самую большую плитку “Фрут энд Нат”, какая только была, и сожрала целиком.

Джули обхватывает ладонями кружку, греет руки.

– Значит, мы еще не окончательно тебя потеряли? – спрашивает она.

– Потеряли? Меня?

– Из-за всех этих богатеньких мудаков.

– Нет, конечно, и никогда не потеряете, милая. Даже не думай. – Я беру печенье с заварным кремом, откусываю и представляю, как поморщился бы Ричард. Рафинированные углеводы! Дай ему волю, он бы печенье законодательно запретил.

– Джули?

– Тут я.

– А если мы возьмем часть денег у мамы, часть дам я – уж извини, но у меня сейчас нет столько свободных денег, Ричард же не работает, – этого Стивену хватит? Или он подписал какой-нибудь кабальный договор и теперь до конца жизни будет им должен?

– Ну откуда ж я знаю. Но мне кажется, он увязает все глубже и глубже.

– Мы этого не допустим. И кстати, насчет богатеньких. Я имею в виду тех, с которыми работаю. Они разбираются в кредитах. В этом им не откажешь.

– Да, но там же миллионы миллионов. А Стивен безработный.

– Принцип тот же. Не имеет значения, сколько я тебе даю, пять фунтов или пятьсот миллионов. Мы договариваемся об условиях, и потом ты выплачиваешь мне эту сумму. Поэтому я и говорю: если условия, на которых Стивен взял кредит, где-то записаны – на бумаге или хотя бы в электронном письме, – это нам очень помогло бы. Тогда я смогу показать этот договор знакомому с работы, и мы во всем разберемся. Поверь мне, все уладится.

– Думаешь?

– Уверена. Меня сейчас больше всего беспокоит мама.

– Понимаю. Прости меня.

– Ты же ее знаешь. Она с радостью отдаст нам последнюю рубашку, стоит только попросить.

– Да и без просьб тоже.

– Вот именно. Тем более не стоит втихую пользоваться ее добротой.

– Да если бы я ей сказала, зачем мне нужны деньги, она бы не пережила. В том году Стивен гриппом болел, так она звонила каждые десять минут, мол, ей от тревоги не спится. А представь, что было бы, скажи я ей, что к нам приходили какие-то костоломы и хотели его избить. Ее бы кондрашка хватила.

– Ты права. – Я вздыхаю и отпиваю глоток кофе. – Если уж это не ложь во спасение, господи… Ты на меня посмотри. Я же только ложью и питаюсь.

– Я думала, ты питаешься шоколадом.

– “Ложь и шоколад”. Звучит как название фильма.

– И кому же ты врешь?

– Ну, на работе все уверены, что мне сорок два.

Тут моя сестра прыскает, и мне приятно, что она первый раз за день улыбается. Радуйся, пока можешь, Кейт, ведь радость мимолетна.