Что же тут сложного?

– В Пиддлтрентхайде.

– Я серьезно.

– В Пиддлтрентхайде. Это реальное место. Конечно, не дом, а развалюха, но я считаю, что шанс поселиться в деревне под названием Пиддл упускать нельзя, – смеется Фиона, обращаясь к Человеку-роботу. Мне показалось или он действительно кивнул ей в знак того, что понял шутку? Возможно, собравшие его аспиранты перед тем, как отправить сюда, включили функцию “восприятие юмора”. – Чертово платье, – поеживается Фи. – Слишком мало. Сто лет не надевала нарядные шмотки. Раскопала его в секонд-хенде в Дорчестере. – Она обводит пальцем высокий вырез. – Ужасно давит. Чувствую себя как лабрадор.

– Помнишь то синее платье, в котором ты пошла на танцы? – спрашивает Деб. – Те самые, на которых ты…

– Господи боже! – восклицает Фи, задев локоть официанта, который ходит по залу, наполняя бокалы. Он проливает вино на хрупкую худую блондинку из соседней группы; женщина вздрагивает, как от кипятка. – Оно слетело на пол прямо во время танца. Бедный Гаррет Тингамми получил по морде. На большее он со мной и не мог рассчитывать, если уж на то пошло. Теперь-то что уж. Одну грудь мне оттяпали три месяца назад. Потому и без декольте.

Мы с Деб дружно берем Фиону за руки, как будто она едва не упала или того и гляди упадет.

– Фи, мне так жаль, я не знала…

– Да ну что вы, все в порядке, выявили на ранней стадии и так далее. Мне повезло. Мой терапевт моментально сообразил, что к чему. В душе нащупала в груди уплотнение размером с орешек, а через полтора месяца мне уже вставляли имплант. Сиська стала краше прежней, если уж начистоту. Джонни держался молодцом. Сказал, мол, скоро снова будешь скакать.

– Ох уж эти мужчины, – отвечает Деб, осекается, извиняется перед Человеком-роботом, и тот наклоняет голову ровно на тридцать градусов, чтобы показать, что извинения приняты.

– Да я только повеселилась, – говорит Фи. – Что толку себя жалеть. Тем более должен же кто-то всем рулить. Оно само собой не разрулится.

– Чем – всем?

– Клубом верховой езды для инвалидов. Большое дело. Раньше там были только пиддлерцы, потом к ним занесло меня, так что теперь с божьей помощью я там всем заправляю. Детишек к нам возят со всей страны. Некоторые лошадей в глаза не видели, бедняжки. И на поле-то отродясь не бывали, не говоря уж о паддоке. – Фи допивает вино, запрокинув голову, точно горький пьяница. – Такие, кстати, больше всего привязываются к лошадям.

– То есть диплом по теологии тебе все-таки пригодился.

– Еще бы. Отрастила здоровенный нимб.

Она протягивает руку и выхватывает бутылку у официанта, который застывает с открытым ртом. Фи наполняет бокалы до краев – всем, кроме Человека-робота. Поскольку она выше на полфута, то пытается налить сверху и в итоге обливает шампанским его тонкое запястье и, к моему веселью, дорогие часы с металлическим браслетом. “Ой”, – говорит Фи. Я жду, что робот перегорит и взорвется фонтаном искр.

– Вообще, если честно, удивляюсь, что мне поручили чем-то управлять. Я и со своей-то жизнью едва управляюсь.

– Неправда, – к собственному удивлению, возражаю я. Видимо, Рой по такому случаю трудится сверхурочно, не жалея сил, напоминает мне об историях, которые я совсем позабыла. – Помнишь, как ты поехала в Непал ремонтировать школу и нам всем пришлось бежать по городу мини-марафон, чтобы собрать средства? В воскресенье утром собрались сотни людей. И организовала все это ты.

Деб закрывает рот ладонью. Она тоже забыла.

– Господи, марафон.

– Мини-марафон.

– Да какая разница. Это ж был какой-то ужас. Я бежала с похмелья. Дважды останавливалась, “Скорая помощь Святого Иоанна”[53] меня чаем отпаивала. А возле Киза[54] меня стошнило. Я тогда чуть не сдохла, Фи.

– Молодчина, Деб. Если ты чуть не сдохла, делая что-то, значит, все было не зря. Мне ли не знать, – отвечает Фиона. – Господи, да когда уже ударят в гонг или что там у них? Я жрать хочу. Место дорогущее, а они нам даже мисочки арахиса не дали.

– Дамы и господа, милости просим к столу! – раздается чей-то крик совсем рядом, фактически за спиной у Человека-робота, и тот роняет носовой платок, которым пытался вытереть руку. Что-то ему сегодня не везет. По моим подсчетам, шансы на то, что кто-нибудь опрокинет тарелку с супом ему на колени, сейчас примерно три к одному.

– Кто это был? – шепотом спрашиваю я у Деб, когда мы вежливо толпимся у входа в столовую.

– Кто?

– Этот, крошечного роста.

– А. Если верить “Файнэншл Таймс”, он сейчас стоит что-то около ста шестидесяти крошечных миллиончиков. Вроде бы именно за такую сумму он продал компанию, которую сам же и основал. Неплохо, учитывая все обстоятельства.

– Это какие же, например?

– Например, то, каким он был раньше.

– Но кто он?

– Хоббит. Тим Хобсон. Разве не помнишь? Крошка Тим, тот патлатый из соседнего подъезда.

– Так это Хоббит? Но он же был такой волосатый. То есть очень волосатый. Настолько, что не сразу поймешь, где лицо. Я вечно терялась, с какой стороны к нему обращаться. Он же, кажется, был математиком?

– И не только. Остался здесь, защитил диссертацию, которая вызвала интерес у трех человек от силы, а потом выяснилось, что она идеально подходит для этой, как там ее?.. криптографии. Чем он и занялся. Получил субсидию на исследования, основал собственную компанию по разработке программного обеспечения и вырос в того кроху, которого ты видишь сегодня. До сих пор обретается где-то по соседству.

Идущий впереди Хоббит трясет часы, подносит к уху. У меня никак не получается увязать его с прежним Тимом, все равно что смотреть на схему эволюции человека. Я и тогда, кажется, понимала, что он парень умный, но пламенный марксист, а потому думала, что он из породы умников-идеалистов: будет ютиться в какой-нибудь съемной студии, пить дешевый кофе, ходить на демонстрации и решать математические задачи на обратной стороне квитанций в прачечной самообслуживания, дожидаясь, пока постирается его одежда. Что ж, ныне компьютерщики наследуют землю. У Тима, наверное, собственный самолет.

– Как тебе Фи? – спрашивает Деб. – Все та же?

– Все та же и все так же молода. Фи есть Фи.

– Удивительно, как она ухитряется не терять оптимизма и двигаться дальше, несмотря ни на что.


– Да уж.

– Пожалуй, она единственный по-настоящему хороший человек из всех, кого я знаю.

– И единственный по-настоящему счастливый.

Мы на мгновение умолкаем, и я понимаю, что мы с Деб задаем себе один и тот же вопрос: такие, как Фи, делают добро, потому что счастливы? Или же счастливы, потому что делают добро?

Роджер Грэм, вон тот долговязый с усиками как у Омара Шарифа, когда-то писал эссе на подобные темы. Роджер изучал философию и однажды позвал меня в паб “обсудить его теорию этики”. Я решила, что он хочет затащить меня в постель, и всерьез подумывала согласиться. Но когда мы пришли в паб, он принес два стакана сидра, достал томик Аристотеля и действительно завел разговор об этике. И говорил без малого два часа. Я съела три пакета чипсов, чтобы хоть как-то себя поддержать, потом встала и ушла. Интересно, помнит ли он тот вечер.

Нас согнали в столовую, и все толпятся вокруг плана рассадки, надеясь, что их не сунули рядом с теми, с кем они порвали три десятка лет назад. Рядом со мной значится какой-то Маркус. Маркус? Знакомы ли мы с этим Маркусом? Не у него ли я зажулила пластинку? Кажется, Outlandos d’Amour[55], “Полис” тогда как раз набирали популярность. Вдруг он попросит ее вернуть? Что, если с этой потери для него началась череда более глубоких непрестанных утрат? Если он не может смириться с тем, что потерял…

– Кейт Редди! Так и думала, что это ты!

Я круто разворачиваюсь, словно меня сейчас ограбят. Розамунда Пилджер. Это имя Рой отыскал моментально. Роз в своем репертуаре, даже в моей памяти пробилась в начало очереди. Роз, графиня консультаций по вопросам карьеры и королева путаных метафор. Какой была, такой и осталась.

– Роз! Рада тебя видеть. Как поживаешь?

– Прекрасно, как видишь. А ты? Я слышала, ты бросила ту свою работу.

– Да, но это было давно. Еще…

– Что ж, entre nous, ты ничего и не потеряла, не так ли? – Роз вечно говорит что-нибудь вроде entre nous или “держите это при себе” голосом хоккейного тренера, который с боковой линии чихвостит форвардов.

– Вообще-то я вернулась на работу…

– Удачи! Я думаю вот что: стоит устроить себе передышку, и конец.

– Ну, у меня все же есть кое-какой опыт…

– Поминай как звали. – Насколько я знаю, Роз заработала целое состояние на сырьевых товарах. Правда, выглядит она точно набитый конским волосом старый диван, на котором лопнула обивка, так что все же есть на свете справедливость. – С кем ты сидишь? Я с каким-то капелланом. Преподобный Джослин Какой-то. Мужчина, женщина? Бог знает. Все равно гей, скорее всего. Они все такие. – И, высказав мне на прощанье это христианское суждение, Розамунда Пилджер была такова: отправилась прокладывать путь к своему месту. Я вознесла безмолвную молитву за капеллана, кем бы он или она ни был.



20:19

Пережив пилджеризацию более-менее целой и невредимой, за ужином я сижу напротив миловидной дамы. Она меня явно знает, а вот я никак не могу подобрать имя к ее лицу.

Фантастическая память, благодаря которой я поступила в университет, уже давно не та, что раньше. (Рой, пожалуйста, раздобудь мне имя женщины, которая сидит напротив. Кажется, она читала у нас лекции по естественным наукам. Кудрявые каштановые волосы. Доброжелательный взгляд. Многовато макияжа.)

– Ты меня не узнаешь, Кейт? – спрашивает женщина.

– Узнаю, конечно, – отвечаю я увереннее, чем себя чувствую. (Рой, скорее!) – Ты занималась греблей.

– Я была рулевой, – улыбается она. – На первой лодке.

– Нет, – возражаю я, – первой лодкой рулила Франсис.

(Рой, пожааалуйста, найди мне ее имя. И я никогда больше тебя ни о чем не попрошу.)

– Правильно, – соглашается она, – я была в команде парней.

– Не может такого быть. У парней рулевым был Колин.

– Я и есть Колин, – отвечает она. – То есть была им, пока пять лет назад не сделала операцию. Теперь я Кэрол.

Господи Иисусе. (Рой, не ищи.)

– Ну надо же, Колин, как замечательно. То есть Кэрол. Ты молодец. Я, правда, пол не поменяла, но это, пожалуй, единственное, что осталось прежним.

– Да, Кейт, нам всем многое пришлось пережить.

Мне ли не знать.



22:35

Что ж, с ужином я справилась. Или ужин справился со мной. Я как-то не подумала о последствиях поста, необходимого, чтобы влезть в зеленое платье. Два бокала шампанского на пустой желудок, который два месяца не видел углеводов. И это не считая вина, которое, как в сказке, лилось из неиссякающего источника. Мне бы следовало быть осторожнее, но я почему-то нервничала и присосалась к бокалу, как малыш к кружке-непроливайке. А потом узнала, что женщина, за ужином сидевшая напротив меня, та самая, чье имя я никак не могла вспомнить, поменяла пол.

Разве же это справедливо? Кэрол оказалась очень милой, куда приятнее ехидного Колина, которым она была, когда мы в последний раз виделись с ним. С ней. С ними. Двадцать восемь лет спустя не так-то просто вспомнить даже тех, кто не поменял пол. Юноши либо превратились в откормленных хогартовских[56] сквайров, либо совершенно не изменились, только осунулись немного да смотрят поверх очков, точно аукционисты. Мне вдруг подумалось, что мужчины с утратой молодости справляются куда хуже, чем женщины. Не спрашивайте почему. Юноши врываются в жизнь, точно стрелы из лука, но, лишившись движущей силы, так же стремительно падают на землю. Один такой подскочил ко мне после ужина, обдав парами портвейна. Пузатый, как бочка, и практически лысый, если не считать жалкую прядь, аккуратно уложенную гнездом на потной розовой макушке, точно украшение из сахарной ваты на десерте в мишленовском ресторане.

– Кейт, рад тебя видеть. Отличное платье. Как дела?

Я не сразу сообразила, что это Эдриен Кейси. Но мысленно убавила ему четыре стоуна, вернула густые темные волосы, которые спускались к плечам и так красиво сочетались с его карими, точно у спаниеля, глазами, – и вот вам пожалуйста.