#черная_полка

лаком для волос залили,

склеили глаза и губы,

бросили с большой горы.

Помнишь, я на волосах летела

одуванчиком чалым,

студенистой прозрачной медузой,

и земля подо мною качалась,

а в месте, где очерчен круг

для головы пробитой,

росла плакун-трава.[2]





Вокруг захлопали. Штейн снимал. Инга искала среди собравшихся Владика.

Он сидел впереди, в двух рядах от нее, вполоборота. Тонкий точеный нос, крупный подбородок, темные глаза.

Прекрасен!

В этот момент он откинул со лба волосы — неожиданным женственным движением. Он сочетал в себе оба начала, и мужское, и женское, как древнегреческий андрогин.

— Владислав Туманов, — объявил ведущий вечера. — Актер, поэт и огромный талант.

По комнате пронесся вздох. Он был здесь всеобщий любимец. Инга со Штейном переглянулись. Олег поднял камеру, занял выгодную позицию.

Она с тобой пробудет до утра,

заступница, она тебя укроет,

под локоть одеяло подоткнет.

Она твою худую жизнь устроит…

Она тебе подарит сыновей

и бритву с безопасными ножами,

она тебя разыщет по сусекам,

она твою тахту перетрясет,

она тебя от мнимости спасет.

Всё потому, что никакой вины

не водится за скучным человеком.[3]





Туманов читал здорово, и стихи его были хороши. Нет, талантливы! Ему аплодировали, он, не смущаясь, читал еще и еще. Инга не хлопала — слушала его голос.

Немного резкий, монотонный, дразнящий. Нервная манера чтения, иногда даже слишком. Но экзальтированная подача не мешала ей воспринимать стихи. Вслушивалась в слова: адресат непонятен. Что еще? Мотив покинутого дома, разбитого стекла, утраты, нехоженой опасной дороги. Она зацепилась за опасность. В нем определенно было что-то, притягивающее ненастье. Что-то неумолимое, безнадежное, как ведущая в болото тропа. Криминальный пазл, заочно выстроенный Ингой, понемногу рассыпался. Книга, Волохов, шприц, синий свет в морге.

Зачем Туманову книга? Если он наркоман, то умеет управляться со шприцем. Глаза больные, запавшие. Одежда наглухо скрывает руки и шею. Надо потом пересмотреть, что снял Олег.

Чтения закончились, все повалили на веранду, там наливали вино.

— В твоих стихах есть движение воздуха, пульс, — услышала Инга голос Елены Вельгр, заслуженной поэтессы. — Вы слышали, — обратилась она к собранию, — гладкий текст, и вдруг строчка как будто протягивает к нам свою руку. И одним жестом разрывает бумагу. — Все одобрительно загудели. — И мне нравится, как ты, Туманов, работаешь телом в тексте. Все-таки чему-то я тебя научила.

Влад угрюмо молчал. Вельгр весьма изощренно разобрала его стихи и переключилась на другого автора. В этот момент Инга изловчилась и профессиональной хваткой вытащила Туманова из толпы поэтов.


— Владислав. — Они спустились в сад. Инга закурила, предложила Туманову, но он отказался. — Я пишу большой материал о современной поэзии для журнала «QQ». Вы нам интересны.

— Мне показалось, что вам не понравились мои стихи. Ловко же вы прикидывались. — Влад улыбнулся. — Дылда с фотоаппаратом ваш?

Голос дребезжит. Читает он гораздо увереннее, чем говорит.

— Мой. — Инга кивнула. — Материал будет посвящен не только молодым поэтам и литераторам, но и старой гвардии — тем, без кого немыслим сегодняшний культурный пласт. — Инга нагромождала слова, чтобы расслабить собеседника, притопить его внимание в потоке. — Вы, безусловно, флагман молодой поэтической волны, никто с этим спорить не станет. Насколько мне известно, одним из ваших учителей был Волохов Александр Витальевич…

Туманов перестал улыбаться. Только что расслабленное лицо вдруг стало острым и злым.

— Вы же были знакомы? — спросила она доверительно.

Он молчал. Инга запахнулась поплотнее в широкий шарф, становилось холодно, стемнело.

— Были, да, — наконец сказал Туманов и отвернулся. — Большая утрата. Но ведь он был уже очень старым. И больным. Старики умирают, вы не знали?

Детская интонация: «Оно само. Я не виноват!» И, как ребенок, он не использует политкорректных выражений: «пожилой человек», «в преклонных летах», «со слабым здоровьем», говорит прямо: «старый, больной» и снова однокоренное — «старик». Будто хочет меня в чем-то убедить. Ближе к концу, вот, его слова и — тонкая кровяная струйка беспокойства.

Он замолчал.

— Вы можете мне помочь в одном деликатном деле, — сказала Инга с нажимом. — Это касается последних дней Александра Витальевича.

— Я? — Влад посмотрел на Ингу. В глазах сверкал страх.

— Я знаю, вы у него часто бывали, и он дорожил вашей дружбой. — Инга почувствовала вдохновение, подобное тому, что чувствует поездной мошенник, рассказывая случайным попутчикам свою сложносочиненную биографию. — Он вас считал гениальным поэтом, не то что вся эта комариная стайка во главе с Вельгр. Он хотел обеспечить ваше будущее и говорил со мной о том, чтобы напечатать вас в одном из летних номеров. А вы думаете, откуда я вас знаю? От него, конечно. Я и приехала сюда за тем, чтобы лично убедиться, послушать ваши стихи.

Он опустил голову в чернильную тьму.

— Я по нему скучаю. Он стал для меня родным. Только он у меня и был.

Он вдруг стал на удивление косноязычным, слова — каменные валуны, ему хватает сил только на короткую простую фразу. И этих слов в его распоряжении осталось совсем немного. Трижды повторил одно и то же, без синонимов. Лицо скрыто густой тенью, как и слова — под черной пеленой скорби. Но красная жилка тревоги все сильнее. Искренне переживает смерть Волохов а.

— Влад! — Через перила веранды перегнулась неутомимая Елена Вельгр. — Почтите уже нас вашим вниманием!

— Я хочу поговорить о нем. — Туманов решительно повернулся к Инге. — Только попозже. Не думаю, что сильно вас задержу. Поэты — народ, конечно, крепкий, но для такой погоды маловато принесли. Вы на машине? Подвезете меня до Москвы?

— Мы подождем вас за калиткой, погуляем пока.

— Хорошо. — Туманов смотрел на Ингу не мигая, словно испытывал взглядом. И вдруг изогнулся дугой, как цирковой артист, наклонился к ней и продекламировал:

Я шепну тебе на ушко.

Он не клоун. Он — Петрушка.

Знаменит, но невидимка.

Каждая его ужимка —

Это смерть под колесом,

Ужас сладок, невесом,

Каждому согласно чину

Смерть всегда найдет причину.





Щелкнул пальцами и ушел на веранду.

— Трудно с ним будет, — сказала Инга Штейну, когда тот вышел из дома.

— Облом?

— Нет, но… Сложно отличить правду от его фантазий. Одной ногой он в реальном мире, а другой — в своих глюках. В общем, мы везем его в город. Разговорю в дороге.

— Как бы он от твоих вопросов на ходу не выпрыгнул.

— А он может. Поэтому двери заблокируешь.

Они вышли за калитку и теперь брели по темной дороге к машине. Обочин не было, припаркованные кое-где и кое-как редкие машины темнели у заборов.

— Ну-ка замри! — Штейн поднял фотоаппарат. — Отличный контровой! В студии захочешь, так не сделаешь. — Он поставил Ингу под фонарь и начал снимать. — Голову поверни! Влево. Много. Назад. Стой.