Час расплаты

Но тут громко хлопнула входная дверь, и они вернулись обратно в бистро.

Коммандер Гамаш и заместитель комиссара Желина только что вошли, и порыв ветра захлопнул за ними дверь.

Они потопали ногами по коврику у входа, смели снег с одежды, отряхнули шапки о колено. Это типичное квебекское действо впитывалось с молоком матери.

Снег с наступлением вечера опять перешел в крупу с дождем и молотил по окнам, скапливаясь на карнизах.

Гамаш снял мокрую куртку, повесил на крючок у двери и, потирая замерзшие руки, с удовольствием задержал взгляд на огне, пылающем в двух каминах по разным концам большого зала с открытыми балками под потолком. В помещении собралось на удивление много народа для такой непогоды. Но кое-кто из постоянных клиентов отсутствовал.

Рейн-Мари, Клара, Мирна, Рут и Габри остались в доме Гамашей, перед ревущим огнем в камине. Они потягивали вино и перебирали коробки с документами, обнаруженные в подвале Канадского королевского легиона.

– Смотрите, – сказала Клара, – тут на заднем плане мой дом.

Она показала им фотографию женщины и двух молодых людей в солдатских обмотках. Военная форма казалась слишком тесной для них, а улыбки были слишком широкими.

Они стояли на деревенском лугу, а между ними – крестьянка в праздничной одежде, неловкая, смущенная и исполненная гордости за своих крепких сыновей, обнимавших ее за округлые плечи.

– Посмотрите на сосны, – сказал Габри. – Они такой же высоты, что и парни.

По пути к дому Гамашей они прошли под этими деревьями. Сосны высились над деревней, сильные и прямые, и они все еще продолжали расти.

– Я думала, они росли тут не один век, – сказала Мирна. – Как Рут.

– Так оно и было, – кивнула Рут. – Три сосны, те или иные, всегда росли на деревенском лугу.

Это прозвучало так авторитетно, что Мирна и вправду задумалась, уж не прожила ли Рут несколько веков. Вросла корнями, замариновалась. Как старая репа.

– Возможно, самые первые сосны умерли, – сказала Клара. – Нет ли одного из этих парней на витраже в церкви?

Она пустила фото по кругу.

– Трудно сказать, – откликнулась Мирна. – Это точно не тот юноша, что в центре, а два других стоят в профиль.

– А имена там есть? – спросил Габри.

Рут взглянула на оборотную сторону фотографии.

– Жо и Норм Валуа, – прочла она.

Друзья посмотрели на нее, свою энциклопедию утрат.

Рут кивнула:

– А на стене есть и третий Валуа. Пьер. Вероятно, еще один брат.

– Боже мой, – прошептала Рейн-Мари и отвернулась от фотографии, не в силах смотреть в глаза мадам Валуа.

– Наверное, Пьер и сделал фотографию, – предположил Габри. – А может, их отец.

Фотография вернулась к Кларе. Был ли Пьер младшим сыном или старшим? Поступил ли он в армию позднее, чтобы быть вместе с братьями? Или уже ждал их там? Нашли ли они друг друга перед смертью? Большинство ребят оказывались в одном полку, а нередко и в одной роте. И погибали в одном сражении.

Ипр, Вими, Фландрия, Сомма, Пашендаль. Названия, известные теперь всем, но незнакомые для трех братьев.

Клара не могла оторвать глаз от фотографии с молодыми людьми, молодыми соснами и ее домом, ничуть не изменившимся, на заднем плане.

Может, они выросли в ее доме? Может, туда и доставлялись телеграммы? И падали одна за другой из рук матери на плитки пола? Копились там. Листки горя.

«С глубоким прискорбием сообщаем вам…»

Не потому ли в ее коттедже всегда ощущалось такое спокойствие? Для него было привычным предлагать утешение безутешным.

Клара положила фотографию на диван рядом с собой и продолжила перебирать содержимое коробок, искать мальчишек с витража.

На многих фотографиях были запечатлены изрытые поля, где прежде стояли французские и бельгийские деревни, отправленные в небытие бомбардировками и артобстрелами. Они исчезли, сровнялись с землей.

– Мы можем помочь? – спросил Арман, когда после возвращения из академии они с Желина переоделись, собираясь идти в бистро.

Рейн-Мари не ответила, она молча глядела в коробку из-под обуви, стоящую у нее на коленях. Гамаш наклонился к ней и увидел содержимое коробки.

Телеграммы.

– Вы только посмотрите, – нарушил тишину Габри. Он вертел в руках компас. – Я так и не научился управляться с подобными вещицами.

– Вот он, главный потерянный мальчик, – сказала Мирна, и Рут фыркнула со смеху или потому, что опять затолкала оливку в ноздрю.


– Вам нужно заняться ориентированием, – посоветовал Гамаш, когда Габри передал компас ему.

– Спасибо, меня вполне устраивает моя ориентация, – отшутился Габри.

Стекло на компасе растрескалось, но стрелочка все равно находила север.

– Когда наиграешься этой штукой, Клузо, сходи к молодежи, – сказала Рут. – Они в бистро и хотят с тобой поговорить.

– Пойдемте? – спросил Гамаш у Желина.

Тот кивнул:

– Стаканчик виски у огонька – это неплохо.

Придя в бистро, Гамаш жестом попросил у Оливье два виски, а потом они с Желина прошли между столиками к кадетам. Те поднялись, но коммандер движением руки усадил их.

– Рут намекнула, что вы хотите поговорить со мной, – сказал Гамаш, садясь и разглаживая волосы, растрепавшиеся, когда он снял шапку. – Что-то случилось?

У четверки был расстроенный вид. Двое раскраснелись, двое побледнели.

– Да мы просто спорили, – сказала Хуэйфэнь. – Ничего нового.

– О чем? – спросил Желина, садясь.

– Эти двое нашли Стропила, или Нотр-Дам-де-Долёр, или как уж она называется, – сообщила Хуэйфэнь. – А мы сдались.

– Вряд ли это имеет значение, – пробурчал Жак. – Там ничего не было, кроме снега. И кленового сиропа.

– Сока, – поправил его Натаниэль. – К тому же там был не только сок.

– Что же вы нашли? – спросил Гамаш, поблагодарив Оливье за виски.

– Кладбище.

В голосе Натаниэля зазвучало волнение, глаза засверкали.

– Оно все заросло, – сказала Амелия. – Но по-прежнему там.

– И?.. – спросил Гамаш.

Натаниэль отрицательно покачал головой:

– Антони Тюркотта мы не нашли.

– Вообще ни одного Тюркотта, – добавила Амелия.

Гамаш удивленно откинулся на спинку стула. Задумался.

– Разве топонимист не говорил, что Тюркотт похоронен там?

– Говорил. Об этом даже в Канадской энциклопедии написано.

Гамаш снова подался вперед, поставил локти на стол и оперся подбородком на руки. И уставился в темноту за окном, где, выхваченные из мрака светом бистро, бешено плясали снежинки.

– А что, если могильные камни упали и их засыпало землей? – предположил он.

– Все может быть, – согласилась Амелия. – Но кладбище маленькое, и большинство надгробий мы легко отыскали. Можем вернуться туда завтра и посмотреть повнимательнее.

– Стоит ли трудиться? – заговорил Жак. – Он просто пытается занять нас чем-то. Неужели ты не понимаешь? Какое это может иметь значение? И, кроме того, он больше не участвует в расследовании.

– А вы не офицеры полиции, – отрезал Гамаш. – Вы кадеты, а я ваш коммандер. И вы будете делать то, что я говорю. Я терплю ваше неповиновение по одной-единственной причине: я думаю, что кое-кто напакостил вам в голову. Наговорил всяких небылиц.

– И вы здесь для того, чтобы перевоспитать меня, так, что ли? – усмехнулся Жак.

– По существу – да. Вы на пороге выпуска, и что потом?

– Я стану офицером Квебекской полиции.

– В самом деле? В академии многое изменилось, а вы не хотите меняться. Вас заело. Вы обледенели. Может, даже окаменели. – Гамаш понизил голос, хотя все за столиком слышали его. – Пришло время решать, Жак, хотите вы двигаться вперед или нет.

– Вы понятия не имеете, кто я и что сделал, – прошипел в ответ Жак.

– А что вы сделали? – спросил Гамаш, не сводя глаз с молодого человека. – Скажите мне сейчас.