Блеск шелка

– Владыка Константин, – тепло улыбнулась Феодосия гостю, заходя в просторную комнату с классическими фресками, на которых были изображены вазы с цветами.

Феодосия не отличалась особой красотой, однако двигалась очень грациозно, а ее голос поражал богатством и глубиной. Слушать ее было истинным удовольствием.

– Феодосия. – Константин улыбнулся, и гнев, клокотавший в его душе, постепенно улегся. – Спасибо, что нашла возможным принять меня, хоть я не поинтересовался, удобно ли тебе это именно сейчас.

– Я всегда рада видеть вас, ваше высокопреосвященство, – ответила Феодосия, и это прозвучало настолько искренне, что Константин не мог усомниться в ее правдивости.

Стоявшая здесь, в прохладной сумрачной комнате, женщина напомнила ему Марию, единственную девушку, которую он когда-то любил. Нет, внешне они не были похожи. Мария была настоящей красавицей. Во всяком случае, Константин помнил ее именно такой. Правда, тогда они были еще совсем юными. Старшие братья Константина были красивы и напористы, они бахвалились своей силой и применяли ее – не всегда с добрыми намерениями.

Константина тогда как раз недавно оскопили. Его тело до сих пор помнило о перенесенном страдании: это была не только физическая боль, но и стыд, и душевные терзания. Не то чтобы боль была незначительной, но раны со временем зажили. К сожалению, с Нифонтом было совсем иначе. Он был младшим из братьев и не понимал, что с ним происходит. В его рану попала инфекция. Константин никак не мог забыть бледное личико Нифонта, когда тот лежал на кровати, на промокших от пота простынях. Константин сидел рядом с ним, держа за руку и все время разговаривая, чтобы брат знал: он не один. Нифонт был совсем еще ребенок, с нежной гладкой кожей и хрупкими плечиками. Он был сильно напуган. Когда Нифонт умер, он выглядел таким маленьким, словно и не мог никогда вырасти.

Братья скорбели по нему, Константин больше всех. Мария была единственной, кто понял, как глубоко ранила его эта утрата.

Да, Мария была самой красивой девушкой в городе. Все молодые люди хотели за ней ухаживать, однако она выбрала дерзкого, очаровательного Павла, старшего брата Константина.

Но потом, по никому не известной причине, Мария вдруг отвернулась от Павла и протянула руку дружбы Константину. Это были отношения, когда людям друг от друга не нужно ничего, кроме понимания, кроме радости делиться радостью и болью, а также новыми идеями и иногда, в редких случаях, искренним смехом.

Мария хотела стать монахиней; она призналась Константину в этом по секрету, тихо, с мягкой застенчивой улыбкой. Но родственники заставили ее выйти замуж за отпрыска богатой семьи, с которой у них были деловые связи, и Константин никогда больше не видел Марию и не знал, что с ней случилось.

Она оставалась для него идеалом – не только женственности, но и любви. Теперь, когда Феодосия улыбнулась ему своей тихой печальной улыбкой, предлагая медовые лепешки и вино, Константин снова увидел в ее темных глазах сходство с Марией. И услышал эхо доверия, которое оказывала ему подруга юности. В душе епископа неожиданно воцарился сладостный покой, и он обнаружил в себе мужество продолжать борьбу, с новыми силами и с еще большей верой.

Это придало ему уверенности в себе. Он решил избрать наиболее опасный путь, который ранее пугал его. Набожность Феодосии, ее благочестие и безусловная преданность вере убедили Константина в том, что он должен использовать в борьбе любое оружие, какое есть у него под рукой.



Странно было входить в дом Зои после всего случившегося. Константин не питал иллюзий: она примет его из любопытства, просто чтобы узнать, что ему от нее понадобилось.

Он успел забыть, как потрясающе она выглядит. Несмотря на то что Зое было под восемьдесят, она высоко держала голову, ее походка по-прежнему была грациозной, а тело – гибким.

Константин вежливо поприветствовал ее, поблагодарил за гостеприимство и постарался дать понять, что пришел с определенной целью.

– Вы, должно быть, осведомлены об опасности, которая нависла над нами, еще лучше, чем я, – начал он. – Императору совершенно определенно все известно. Именно поэтому он отправил в Рим икону Пресвятой Богородицы, которую с триумфом внес в город. Он сказал мне, что должен был сохранить ее на случай, если Константинополь снова будет сожжен. Но не объявил об этом народу. Вероятнее всего, он боится паники.

– Осторожность никогда не бывает лишней, владыка, – ответила Зоя. Ее лицо не выражало ни согласия, ни доверия. – У нас много врагов.

– Несмотря на их земную силу, нас до сих пор хранила вера, – ответил Константин. – Бог не сможет спасти нас, если мы не будем в Него верить. Наша защитница и спасительница – Пресвятая Богородица. Я знаю, что вам об этом известно, именно поэтому пришел сюда, хоть, признаю, мы с вами и не друзья и в большинстве случаев друг другу не доверяем. Но я абсолютно уверен в том, что вы любите Византию, Святую Церковь и Бога, в которого мы оба веруем.

Женщина улыбнулась, словно ее рассмешили его слова, но глаза оставались горячими, напряженными, а на щеках вспыхнул румянец, который не имел ничего общего с притворством. Теперь пришла пора рассказать ей о своих планах.

– Я доверяю вам, потому что у нас есть общая цель, – снова заговорил Константин. – И, следовательно, общие враги из влиятельных семей, которые по той или иной причине поддерживают союз с Римом.

– Что вам нужно, владыка? Говорите прямо!

– Разумеется, информация, – ответил Константин. – У вас есть оружие, которое вы не можете использовать, а я могу. Нужно задействовать его прямо сейчас, пока не стало слишком поздно.

– А разве еще есть время? – довольно холодно поинтересовалась Зоя. – У нас с вами уже много-много лет общая цель.

– Вы не хотите расставаться с информацией, которая мне нужна, пока она имеет для вас хоть какую-то ценность, – ответил Константин. – Вы не сможете безнаказанно ею воспользоваться. А я смогу.

– Возможно. Но не знаю, какая именно известная мне информация сможет расширить Царствие Божие. – Во взгляде Зои промелькнула ирония. – Но, возможно, вас больше интересует сокращение владений дьявола?

Епископа вдруг пробрала дрожь.

– «Враг моего врага – мой друг», – процитировал он.

– Какого конкретно врага вы имеете в виду? – уточнила Зоя.

– У меня только одна цель, – ответил епископ, – сохранить православную церковь.

– А для этого нам нужно сохранить Константинополь, – подчеркнула Зоя. – Каков же ваш план, владыка?

Епископ строго посмотрел на нее:

– Убедить влиятельные семьи, которые поддерживают союз с Римом, изменить свою точку зрения и выбрать не целесообразность и практичность, а веру в Бога. Если они не пойдут на это добровольно, ради спасения их души я напомню им о грехах, которые могу им отпустить – перед Богом, если не перед честным народом, – и, конечно, о том, что ждет тех, кто не получит отпущения грехов.

– Слишком поздно, – сказала Зоя.

– А вы дали бы мне это оружие раньше, до того, как Карл Анжуйский приготовился к отплытию?

– Не уверена, что дам его вам даже сейчас. Возможно, я предпочту использовать его сама.

– Вы можете наносить раны, Зоя Хрисафес, так же как и я, – сказал Константин с легкой улыбкой. – Но я могу и исцелять, чего вы не умеете.

И он назвал три семьи.


Зоя колебалась, изучая лицо епископа. Казалось, что-то развеселило ее, и она рассказала Константину о том, что ему нужно было знать.





Глава 70




Паломбара приехал в Рим всего на несколько дней позже Виченце. Путешествие было довольно благополучным для этого времени года, но вкус поражения отравлял ему удовольствие. Паломбара высадился на берег в Остии и вскоре выяснил, что Виченце обогнал его как минимум на сутки.

Папа римский и кардиналы уже собрались в папских покоях в Ватиканском дворце, когда Паломбара стремительно появился там в пыльной, грязной, пропитанной пóтом дорожной одежде. В другое время его бы не пустили во дворец в столь недостойном виде, но сейчас повсюду витало возбуждение, как перед летней грозой, когда воздух сух, колюч и жалит кожу, словно сотни надоедливых насекомых. Люди начинали говорить и замолкали. Они бросали по сторонам настороженные взгляды, а завидев Паломбару – улыбались. Ему лишь казалось, что в их глазах издевка, или так и было на самом деле?

Большой деревянный ящик был аккуратно открыт, и икону Пресвятой Богородицы, которую Михаил Палеолог с триумфом внес в город, когда привел свой народ домой, скрывала лишь ткань.

Виченце стоял чуть в стороне, его лицо светилось победной улыбкой, бледные глаза сверкали. Лишь раз он бросил взгляд на Паломбару и снова отвел глаза, словно его напарник был пустым местом.

По сигналу Виченце служитель шагнул вперед. В комнате не раздавалось больше ни звука – ни шороха, ни скрипа шагов. Даже папа, казалось, затаил дыхание.

Служитель подошел к ящику и сдернул ткань.

Папа и кардиналы подались вперед. Воцарилась гробовая тишина.

Паломбара поднял взгляд, моргнул и уставился перед собой. Господи всемогущий! Его взору предстали вовсе не тонкие черты Пресвятой Богородицы Девы Марии, а буйство обнаженной плоти, изобилующее анатомическими деталями, изображенными с большим мастерством. Центральная фигура представляла собой некую улыбающуюся пародию на Деву, но столь откровенно женственную, что при взгляде на нее у любого ускорялся пульс и в крови закипала страсть. Пышная грудь женщины была обнажена, а изящная рука лежала на паху стоящего рядом с ней мужчины.

Один из менее воздержанных кардиналов взорвался смехом, тотчас попытавшись замаскировать его под приступ кашля.

Лицо папы побагровело, и причин для этого могло быть несколько. Остальные кардиналы тоже давились смехом. Некоторые возмущенно фыркали, иные же хохотали вполне открыто.

Губы Виченце побелели, глаза забегали, словно у него был жар.

Паломбара целую минуту сдерживался, стараясь не рассмеяться, но в конце концов не выдержал. Это восхитительно! Теперь и он оказался у кого-то в неоплатном долгу.



Когда Николай послал за Паломбарой, тот вынужден был к нему явиться. На лице его святейшества невозможно было ничего прочитать.

– Энрико, потрудись объясниться, – тихо произнес папа.

Его голос дрожал, и Паломбара не имел ни малейшего представления, что тому причиной, ярость или смех. Легату ничего не оставалось, кроме как рассказать правду.

– Да, ваше святейшество, – произнес Паломбара с благочестивым видом, – я убедил императора отправить икону в Рим. Она была доставлена в дом, который мы с Виченце избрали на время своего пребывания в Константинополе. Ее распаковали при нас – это была очень красивая, строгая икона Пресвятой Богородицы. Затем снова при нас запаковали, подготовив к отправке морем…

– Это ни о чем мне не говорит, – сухо прервал его Николай. – Кто получил икону? Ты?

– Да, ваше святейшество.

– А что сделал Виченце? Только не говори мне, что это было его местью за твое превосходство! Он никогда не придумал бы этого сам. Насмешки будут преследовать его до конца дней, ты прекрасно это знаешь. – Понтифик подался вперед. – Это очень похоже на тебя, Энрико, у тебя прекрасное чувство юмора. И я готов простить тебе эту выходку… – Губы понтифика слегка дрогнули, но он с усилием удержал на лице серьезное выражение. – Если ты вернешь мне икону Богородицы. Тайно, конечно.

Может, Николай и не отличался чрезмерной набожностью и не был самым выдающимся папой в истории христианства, но он, несомненно, обладал отменным чувством юмора, и в глазах Паломбары это достоинство искупало все недостатки понтифика.

– Икона все еще в Константинополе? – уточнил Николай.

– Не знаю, ваше святейшество, но сомневаюсь в этом, – ответил Паломбара. – Думаю, Михаил был со мною честен.

– Ты так считаешь? Я склонен верить тебе на слово, – задумчиво произнес Николай. – Ты – циник: манипулируешь другими и ожидаешь, что они станут делать то же самое… – Папа поднял брови. – Не смотри на меня таким затравленным взглядом! Так где же тогда икона, у кого она? Мне не обязательно об этом знать, если тебя это сильно смущает.

– Я подозреваю, что в Венеции, – ответил Паломбара. – Капитан, который привез Виченце и икону в Рим, – венецианец, Джулиано Дандоло.

– А! Да, я слышал о нем. Потомок великого дожа, – тихо произнес Николай. – Как интересно. – Он улыбнулся. – Когда поедешь в Константинополь, возьмешь с собой письмо, в котором я поблагодарю императора Михаила за чудесный дар и заверю его, что к союзу с Византией Рим относится со всей серьезностью и уважением. – Папа внимательно посмотрел на Паломбару. – Ты вернешься в Византию. И возьмешь с собой Виченце.

Паломбара пришел в ужас.

Николай заметил это, но предпочел проигнорировать его эмоции.

– Я не хочу видеть его здесь, в Риме. Вполне понятно, что ты тоже не хочешь его больше видеть, но я папа, Энрико, а ты – нет. По крайней мере пока. Возьми с собой Виченце. У тебя остались в Византии незавершенные дела. Карл Анжуйский скоро отправится в поход, и тогда его уже невозможно будет остановить. Надеюсь, ты найдешь в Византии друга, который сумеет обуздать чрезмерную ретивость короля. Храни тебя Господь!

Паломбара пообещал Николаю привезти настоящую икону – ничего другого ему не оставалось. Если у Дандоло есть хоть немного здравого смысла, он ее вернет. Господь свидетель, у Венеции достаточно реликвий. Красть икону у самого папы римского – очень опасная затея.

Возможно, Дандоло даже сам вручит икону понтифику, придумав какое-нибудь объяснение того, каким образом она попала в его руки. Николай может простить его, притворившись, будто поверил объяснениям.