Акулы из стали. Ноябрь

– Все, Толик, не трогай меня, звони и следи за давлением.

– И руки держи так, чтобы я их видел, – добавил старпом.

А вот когда снег под ногами скрипит, это же снежинки ломаются, думал Толик, они маленькие, и если сломать одну, то не слышно, но под ногами-то их много, не одна сотня, а, может, и тысяча, вот и резонанс тебе. И никому их не жалко, хотя они красивые. И как это я сейчас чуть не угробил людей, вспомнил Толик, и красота снежинок, хрупкость их и недолгая жизнь сразу вернулись на свое место – несущественных вещей, о которых если не думать, то их как бы и нет. И человек, выходит, такой же хрупкий, как эта снежинка: вот живет он своей жизнью, с утра встал, побрился, жену с детишками поцеловал, кофе выпил и на работу, а на работе долбоеб какой-то не ту кнопку нажал потому, что слишком занят собой и таблички полметра на метр не замечает, и все – нет тебя, и даже хрусту, с которым ты сломаешься, никто не порадуется. Ты же не такой чудесный, как снежинка.

Язык скреб сухое нёбо, как наждак, но просить у механика сбегать за чаем было бы не то что нелепо, а настолько бездушно, что Толик решил перетерпеть молча. Главное тут – не представлять, что было бы, если бы он успел, от этого снова начинали дрожать пальцы и по спине тек холодок.



И вот да, люди же – они тоже вначале как снежинки, а потом грубеют, отращивают себе броню, шипы, невосприимчивость к мелочам, и руки у них не дрожат от того, что их девушка бросила. А именно это сейчас Толик и вспоминал, как они с Леной первый раз расстались навсегда, в аккурат перед той историей с проституткой, и тогда, вот ровно как и сейчас, Толик чувствовал, как плохо ему и как нервы вибрируют в голове и звенят, и сухость во рту, и дрожь в пальцах. Второй раз уже было проще, третий и вовсе прошел почти незаметно. И вот, давеча, окончательный – волновал всего несколько минут и грусть какую-то оставил, а вот тревожности уже не было, как и адреналина. Прошло и прошло. А может и не прошло еще даже, судя по прошлым разам.

И плохо это или хорошо? Нет, сейчас-то мне точно плохо, но вот вообще, когда ты грубеешь душой так, что только едва не убив десяток человек, можешь ощутить то, для чего в детстве достаточно было лая соседской собаки или вырвавшейся из рук веревочки от саночек с младшей сестрой? Наверное, плохо. Но с другой стороны, как бы дожил до таких лет, если бы от каждой мелочи впадал в панику?



– Пошли. Покурим, – позвал Толика механик.

– На мостике? – удивился старпом.

– Да что вы, как можно? Вы тут пока побудете за старшего же, да?

– Да я и так старший, командира же нет. А, это вы у меня так разрешения спрашиваете? Побуду, да, идите.

– И я сейчас замполита к вам пришлю, – добавил вслед, когда они уже поднимались по трапику у штурманской рубки и механик сказал «ага», а Толик не понял, зачем им замполит на перекуре, если он и не курит.

– Чаю будешь? – Механик уселся на мостике и вытащил из рукава термос.

– Хотелось бы. – Толик понюхал протянутую чашку. – Чабрец?

– «Арарат». Ну и чабрец тоже, чтоб запах «Арарата» не доминировал.

Толик отхлебнул.

– Вкусно. И послевкусие «Арарата», да.

– Ну, допивай да мне чашку верни. Тоже, знаешь, во рту пересохло.

Закурили. Сидели молча и кутались в воротники курток. Мороз спадать не собирался, и верхний вахтенный на пирсе не торчал в будке, а ходил туда-сюда, притопывая валенками.

– О, чую чайный дух! – На мостик вылез зам и уселся напротив механика. – Чабрец явно, – понюхал он воздух возле Толика, – ну и не спирт, нет, пожалуй, что коньяк!

– А тебя не проведешь! – хмыкнул механик.

– Так столько лет с вами тут… И хотел бы провестись иной раз, но нет, блядь, не с нашим уже сроком службы.

– Ну давай, – механик обернулся к Толику, – рассказывай, а мы послушаем. Стесняться тут некого, сам видишь, только мама твоя военная и я.

– Да нечего и рассказывать-то…

– Опустим вступление, в котором ты стесняешься и отнекиваешься. Что происходит у тебя? Все же видят, кто смотрит.

– Если бы что-то происходило, – вздохнул Толик, – было бы проще, а так… Ничего не происходит и вроде бы и не будет уже никогда происходить, так кажется.

– Слушайте, а мороз-то на улице, да? – Зам поежился. – Бррррр. И зима-то не началась еще, а уже так давит. И каждый год такая вакханалия происходит: только вроде лето началось, и ты думаешь: ну уж в этом-то году я с пользой, эх! И в сопки гулять, природу эту, мать ее, чахоточную осматривать, грибов, ягод запасу. Купаться. Купаться буду в озерах каждый день. И вот только ты это запланировал, а уже опять… катит в глаза. Замечали? Ну так же?

– Точно так, – согласился Толик. – Но не из-за этого ведь только?

– Конечно, нет. Просто не повезло вам, вот в чем дело.

– Кому это «вам»? – не понял механик.

– Да я про них, молодых, я не про нас. С нами-то что, все понятно. Мы-то что, в махровых мечтах о коммунизме воспитаны, партией взрощены, идеологией вскормлены. И о чем нам думать, о завтра? Так все у нас завтра понятно было. Нравилось, не нравилось, но понятно, а у них? От страны осталось не пойми что, и я не про территории, а про все: прошлое вроде как позорное, настоящее – нищее и убогое. А в будущем что?

– Что?

– А вот это вот самое «что» и больше ничего. Вот ты, Анатолий, что здесь делаешь?

– Служу.

– Это понятно, но ты служишь за что? За идею?

– Так… за какую идею?


– За деньги?

– Смешно.

– А за что тогда?

– А я и не знаю. Я, по сути, наверное, и не служу даже, а просто работу свою работаю. Меня же научили и, не знаю, смешно, но она мне нравится. Коллектив, друзья. Я на своем месте себя здесь чувствую… Чувствовал…

– А потом?

– Не думал. Что-то, да будет и потом.

– Но надеешься же на лучшее?

– Да, хотелось бы.

– А веришь?

– Во что?

– В то, на что надеешься?

– Пожалуй, что нет.

– Вот. Оттого оно все так и происходит у тебя. Все забрали у вас, а взамен ничего и не предлагают. Даже надежды. Плюс еще, видишь, и как-то на личном фронте у тебя не клеется, да?

– Да, но… не думаю, что это так уж важно.

– Это в нашем возрасте уже не так уж и важно, – буркнул механик, – а в твоем очень даже и важно.

– Поддерживаю, – согласился зам, – оно кажется так, что не важно. Знаешь, когда есть о ком заботиться… Ну ладно, хорошо, нести ответственность – оно тоже держит в тонусе, поверь.

– Да я верю, верю, но как тут… из снега же себе не вылепишь…

– У моей жены знакомая есть. Разведена. Ну чуть старше тебя, да, но… Дама очень даже приличная, я в смысле наружности… Нет, ну и внутренности тоже хороши. Я про богатый внутренний мир. – Механик жестом остановил зама. – Хочешь познакомлю?

– Это вы так все говорите, потому что больше тут ничего и не придумаешь, верно?

– А кто все?

– Ну вот вы с замом, доктор…

– Не зря, значит, и говорим. Ну а доктор что – предложил кого?

– Да у меня есть.

– …?

– Ну, вроде как есть, надо только сходить да познакомиться толком, да все некогда.

– Ну вот сегодня и иди! А завтра мы с тебя спросим. Да, мех?

– Да, зам. И это…Толик… Зам, давай ты.

– Подойди и поговори, если что, Толик. Мы же не на партсобрании, мы же все тут в одной лодке…

– В прямом смысле этого слова, – поддержал механик.

– …и мы, конечно, не семья, чего уж тут, но мы же товарищи твои. Вот мы – старшие, у нас опыт, знаешь…

– Ум! – добавил механик.

– …мы же вот, между нами только, ты, главное, в себя не уходи, там очень легко заблудиться.

– Ну вы скоро там? – зашипела связь голосом старпома. – Я уже вспотел тут один управлять крейсером и хочу поссать сходить. Давайте уже как-то, я не знаю! Или что, мне еще потерпеть?

– Идем! – крикнул в ответ механик. – В шестнадцать чтоб на борту тебя я не наблюдал, Толик, понято?

– Понято.



К Кате Толик решил идти прямо в форме, не переодеваясь. Надел только носки посвежее и помазал шею одеколоном. Потом подумал, что одеколон выветрится за время пути и пахнуть от него будет все тем же железом, и положил флакон в карман, с целью освежить запах в подъезде. Потом подумал еще, критически оглядел себя в зеркале и одолжил у начхима белое кашне. Что, если подумать, было смешно: будто так он не очень, а в белом кашне вполне себе.

В подъезде у Кати Толик почувствовал робость, и это его удивило, но удивило приятно: он-то думал, что не шел до сих пор к Кате оттого, что черствый сухарь, а оказалось, что просто робел. В подъезде было тихо и холодно и не как во всех остальных, а будто кто-то выстудил его, то ли проветривая, то ли просто забыв закрыть дверь. Пахло чем-то посторонним, но чем – непонятно. А потом Толик облил себя одеколоном, и стало пахнуть им. Ну вот она, дверь. Толик захотел было глубоко вдохнуть, но потом вспомнил, что это вредный совет, от которого мозг, наоборот, впадает в панику – хорошо же, что не все лекции проспал по психологии. Не давая себе времени одуматься, испугаться и убежать, нажал на кнопку звонка и разочаровался – тишина. Нажал еще раз. Тишина. Дверь была обита дерматином, и Толик поискал на ней место, куда можно постучать. Постучал в ручку, постучал в замок, а потом и в косяк. Эхо в квартире было слышно хорошо, а вот кроме него царила абсолютная тишина.