Акулы из стали. Ноябрь

– Но в жизни тоскливой не мы ли сами и виноваты? Как думаете, Анатолий?

– Так да, а кто же еще? Все у нас состоит из условностей каких-то и обязательств. А на круг выходит, что ты обязан почти всем, а вот тебе – мало кто. И то редко.

– А это глубокая мысль, Анатолий!

– Могу, да.

– А почему мы к доктору вашему не пошли, скажешь?

– А он на тебя глаз положил.

– А ты?

– А что я?

– Положил на меня глаз?

– Честно?

– Желательно бы.



Дверь в Катин подъезд не закрывалась до конца, упираясь в наледь. Струйки снега, кружась вихрями, нет-нет да и залетали в тепло, и за дверью виден был небольшой сугробчик до первой ступеньки.

– Не знаю, Катя. Я и не думал об этом. Скорее нет. Но не потому, что ты мне не понравилась, а просто потому, что… настроение такое… не такое, понимаешь? Состояние души…

– Понимаю. Отчего же не понимать. Так не зайдешь ко мне?

– На чай?

– На секс. Но можно и чаю попить.

– Да отчего бы и не зайти… Зайду.

Но зайти не удалось: между вторым и третьим этажами в темноте Катя споткнулась, и Толик словил ее, и так вышло, что неловкий странный и неудобный секс случился у них прямо в подъезде, и они больше смеялись и ойкали, чем ебались: пока путались в полах дубленки Кати, замке куртки Толика, пока добирались друг до друга, а потом Толику приходилось держать и свою откинутую за спину куртку, и Катину заброшенную ей на спину дубленку. Но что-то, наверное, вышло, хотя спроси кто у обоих, понравилось им или нет, наверняка они и не ответили бы или удивились тому, что что-то у них там случилось вообще – Толик больше думал о том, что Катя упирается в ступеньки и потом же у нее будут грязные ладошки.

После они сидели на этих самых ступеньках (которые Катя уже вытерла ладонями, думал Толик) и Толик курил (и старался не смотреть на Катины ладошки), а Катя спрашивала, всегда ли он курит после секса, на что Толик отвечал, что нет, он просто курит, а если бы он курил только после секса, то давно бы уже бросил. Это шутка такая, понимаешь? Ну, конечно, я же не дура, а если и дура, то не настолько. Катины волосы выбились из пучка на затылке и висели прядками, и Толик подумал, что Катя красивая. Сейчас-то ее видно плохо, но в ресторане было видно хорошо, просто Толик тогда не смотрел.

Слушай, Толик, ну нет же смысла говорить, что вообще я не та… Нет, Катя, даже не начинай, зачем это, чтоб помнить потом только об оправданиях? А зачем? Мне, например, понравилось, хотя я не совсем понял, что это было. Мы же взрослые, да? Да, Толик, а мы еще увидимся? Ну а как мы можем не увидеться в этой деревне, попытался пошутить Толик, но шутка не вышла – ведь раньше мы не виделись, парировала Катя. Раньше мы может и виделись, не согласился Толик, да не знали о том, что видимся, мы же каждый в своем мире живем и миры наши раньше не пересекались просто, и когда ты скользишь взглядом по чужому миру, ты же не оставляешь в себе его следов? Ну вот. Я пойду, Катя, ладно? Тут уже точно белых медведей не будет, они же выше первого этажа не заходят. В одиннадцатой я живу, ну если вдруг, Толик, да?



Дома было холодно. Хмель из головы уже выветрился, и спать не хотелось. И не спать не хотелось. Совсем остывшего чая в кружке было мало: чаинки распухли от долгой своей жизни в воде и из ложки превратились в пол стакана. Толик отцедил что осталось от жидкости и долил остальное спиртом. Мы, аристократы, думал Толик, только коньяк перед сном и употребляем. А вот была бы сейчас книжка – почитал бы. Эх, надо было бежать в библиотеку.

Ночью был шторм. Выйдя на улицу, Толик это понял сразу: по чистому умытому воздуху, в котором пахло сыростью, по заметенным напрочь тропинкам и по отшлифованным до блеска вершинам сопок. Один по тропе идти не решился – потоптавшись в ожидании попутчиков у ее начала, плюнул и пошел на площадь. Семичасовые машины уже ушли, но народу, как обычно, увезли мало – оставшиеся толпились по площади группками, курили, притоптывали от холода и ждали следующего транспорта. Ни доктора, ни остальных двоих из вчерашнего вечера Толик не нашел и прибился к кучке своих механиков. Казалось, что в кучки если собираться, то теплее будет. Но только казалось. Поддерживая беседу с остальными, для чего в устойчивом мужском коллективе мозг, в общем-то и не используется, Толик думал о том, сходить ему к Кате или нет. Сходить хотелось. Не то чтобы Катя прямо с размаху запала ему в душу: может и да, но кто его знает, ну вот чтоб узнать, и надо сходить – это с одной стороны. А с другой, например, вполне может оказаться, что она и замужем. Не такая уж и небывальщина, хотя говорила же, что заходи. Или не говорила? Или говорила, да не так – и так-то не сказать, что у пьяного ума палата, а еще и после… ну вот этого, что было. Как хорошо быть воспитанным, тут же ушли мысли Толика в сторону: выебать женщину на лестнице в подъезде – так ничего, а вот назвать это в мыслях собственным определением – нет, надо думать словом «это». Сплошные условности, куда ни кинь.

Появились кунги, толпа на площади зашевелилась и пришла в движение – надо же было угадать, каким маневром машины завернут и где остановятся, чтоб оказаться поближе к дверям: сесть не сесть, а в машину можно и не суметь вбиться, если не угадал, откуда стартовать. Толик не суетился – неотложных дел на борту не было, а после метели отсутствие на службе ему простили бы. Но в итоге он оказался прямо у дверей, запрыгнул на ступеньку, профессионально поджал ноги и был внесен внутрь. Плюхнулся на сиденье к окну, сбоку прижали, сверху кто-то сел, сзади навалился. Кунг заметно покачнулся и поехал. У окна сидеть было хорошо – можно было смотреть в него, но смотреть было особо и не на что, и это было плохо: Толику чего-то хотелось. Понять бы чего.

За окном мелькали привычные сугробы, пока еще не выше человеческого роста, но заметно растущие; серые дома при смерти – так казалось оттого, что мало где в окнах был свет. Но дома быстро кончились, осталась только белая целина, истыканная черными ветками голых кустов и деревьев, за которую глаз не хотел цепляться. В кунге потеплело и стало сонно – ехали бы дольше, можно было бы и поспать. В дивизии высыпались из машин неохотно и разминали затекшие конечности, сбивались в стайки по экипажам, Толик ждал своих, которые решали, покурить им сейчас, или потом, на пирсе – до пирсов топать было еще пару километров – или и сейчас и потом на пирсе.



– Толян! Толя, ты, что ли?

Абсолютно неизвестный, но с до боли знакомым лицом каплей бежал от штаба дивизии.

– Надо же, какая встреча! А я помню, что ты тут служишь, но как, думаю тебя найти, а тут, видишь, ты и сам нашелся! Ты как?

– Да нормально. – Толик жал протянутую руку и вспоминал, кто это такой.

– Столько лет не виделись, да?

– Да-а-а, а сколько? Пять?

– Да не, больше, с училища же!

– Точно! А ты что? Где сейчас?

– А я, брат, в тылу, но не у вас, а в Гадюкино. Тут вот на день в командировке, по службе.

– Нормально там?

– Где? В Гадюкино?


– Да не, в тылу. Как в Гадюкино – я более-менее представляю.

– А, да как сказать… С одной стороны… а с другой… э-э-эх. Как бы собраться да посидеть, вспомнить! Черт, служба эта, ни дня продыху!

– Да. У меня так же. Слушай, ну не последний день живем, да? Свидимся еще! – Толик показал в сторону своей стайки, ждавшей его на первой горочке. – Пойду я, ребята ждут, видишь.

– Да, давай, конечно! Слушай, ну рад был свидеться!

– И я рад, ты что! Конечно!



– Кто это? – спросили у Толика, когда он догнал своих.

– Да хуй его знает. Рожа знакомая, но, хоть убей, даже как зовут не помню.

Начинались сумерки. Не в том смысле, что темнело. Наоборот, светлело, но рассветом или вообще светом назвать это Толик не решился бы и потому называл сумерками и означало это «день». Ночь-сумерки-ночь: именно такой цикл начинался здесь с ноября, усугубляясь потом на ночь-ночь-ночь. В формуле «мороз и солнце», размышлял Толик, видно солнце и является тем основополагающим элементом, который и делает день чудесным, потому что вот – мороз есть, но чудом даже и не пахнет. Лениво шевелится черная вода, ей холодно, но она сильно соленая и замерзать не хочет; белый снег – он может и хотел бы сверкать своей белизной, или как там у классика – искриться, но терпит до марта, пока не проснется солнце; камни и так просто камни, а сейчас – просто замерзшие камни. Откуда тут чудесам взяться? Только ветер сегодня в ударе: измотав себя ночью шальным загулом, теперь дует ласково, тихонечко, и на морозе кажется, что он теплый, хотя он просто сырой.



И права ведь Катя вчера была – можно вспомнить лето, можно вспомнить, что все это кончится. Но именно сейчас кажется, что зима – это бесконечность и нет никого в целом мире, кто мог бы придушить ее и вышвырнуть за порог, туда, где она никому не помешает или хотя бы туда, где есть солнце и все не так безысходно, однообразно и бесконечно, как здесь. И Толик почти уже замечтался до того, чтоб представить себе, что и он сейчас не здесь, как снежный вихрик, маленький, но быстрый, соскочил с сугроба и нырнул ему под левую брючину: сначала обжег холодом, а потом растаял и неприятно защекотал ногу. Ты, братан, мечтай, конечно, но берегов-то не путай, вот ты сейчас где – здесь. И нечего тут мечтать про дальние страны: спускайся в прочный корпус и будет тебе свет, а ты ноешь, будто тебе его мало, мужик ты или барышня кисейная? Вот то-то и оно.



На пирсе никого уже почти не было: только электрики выгребали из снега концы питания да боцманская команда сбивала гирлянды сосулек с трапа.

– А чего вы, – подбодрил их Толик, – оставили бы на Новый год, красота же!

– Нет бы лом взять и дяденькам помочь, так он издевается!

– Нет, ну что вы, дяденьки, не для того меня маменька рожала и в военном училище учила, чтоб я ломом сосульки отбивал! Кесарю, как говорится, евоное, а вам – лом!

– А нас, значит, для того матушки рожали?

– Ну, выходит, что так! Зайти на борт-то дадите хоть?

В надстройке, казалось, было еще холоднее, чем снаружи – стылое железо, желтые лампы и пар изо рта не сдувает ветром. Из трубы рубочного люка тянуло теплом и пахло железом: это же надо как, подумал Толик, прямо уютом повеяло.

В центральном механик распекал старшину команды трюмных, тот делал вид, что виноват, но не особо старательно. За что получает старшина, Толик не разобрался, – увидев его, механик тут же переключился:

– Анатолий? Чем обязаны такому почету лицезреть вас и почти вовремя?



Толик привычно пропустил колкость мимо ушей: ворчал механик всегда и почти всегда был недоволен, но положение его к тому обязывало, все понимали.

– Не соизволите ли присесть на свое штатное место, раз уж почтили нас?

– Семен Степанович, переоденусь? Айнминутен!

– Никак нет, Анатолий, шинелку скидывай и садись, не успеешь – проверка на герметичность у нас.

И чтоб Толик даже не сомневался, что не успеет, объявил по трансляции:

– По местам стоять, к проверке прочного корпуса на герметичность!



Ну ладно. Толик скинул шинель, засунул ей в рукав шапку, а в другой – варежки и привычно уселся на свое место. Кофе бы. В центральный ввалился помощник в когда-то черном, а теперь сером в белых разводах тулупе, валенках и шапке.

– Надо же! – увидел он Толика. – Оказывается, есть у нас офицеры, которые ходят не в водолазных свитерах под шинелью! Да, Семен Степанович?

– Сам в шоке, Руслан! Накажу его, стервеца такого!

Помощник давно и безуспешно боролся с модой не модой, но какой-то повальной привычкой офицеров носить зимой под шинелями водолазные свитера вместо рубашек с тужурками или кителей. Офицеров понять было можно: во-первых – тепло, во-вторых – не надо так часто стирать рубашки или подшивать подворотнички к кителям, а в-третьих – сразу видно, кто здесь подводник. Можно было понять и помощника: беря в расчет отсутствие на складах формы одежды, шинели и шапки офицеры не меняли годами и когда из-под рыжеватых от времени шинелей торчали коричневые горла свитеров, то видок был тот еще. Настоящий, как утверждал механик, внешний вид военно-морского волка, а не то, что эти мазуты береговые.

– Начинаем? – уточнил помощник у механика.

– Только тебя, барин, и ожидаем. У меня все готовы. Даже, видишь, Толик.

Ну, вот я бы и не сказал, что совсем готов, думал Толик, мне бы кофейку хлебнуть – тогда да. О, а надо штурману позвонить.

Телефон в штурманской (а его было хорошо слышно) звонил долго.