Кровь, которую мы жаждем. Часть 2 (ЛП)

Пустое, неподвижное, прячущееся.
Но у меня не было другого выбора.
Она отпихивает мою руку от своего лица, ее челюсть скрежещет, глаза сузились и смотрят на меня, как на добычу. Ее руки сжаты в плотные кулаки, и думаю, что она может попытаться убить меня.
Хорошо, — хочу похвалить я. — Защищайся от меня — тебе это нужно больше, чем кому бы то ни было.
— Тогда зачем возвращаться? Если не ради нас, то ради чего, ради твоего эго?
Мой смех холодный, лишенный юмора.
— Не делай вид, что удивлена, питомец. Ты знаешь, кто я такой. Все дело в моем эго.
Я думал, что Колин здесь — это ее последний удар за вечер, но она быстро показывает мне, что она еще не закончила заставлять других истекать кровью.
— После стольких лет ты все еще гонишься за одобрением своего папочки.
Я сразу же чувствую рану, ее нож попал точно в цель, и она знает это, стоя передо мной с выпрямленным позвоночником. Я стою лицом к лицу со своим зеркалом.
Исчезла послушная, любящая Лира Эббот. Она скрылась, а на ее месте стоит нечто гораздо более кровожадное. Сомневаюсь, что та девочка, которую когда-то звали Скарлетт, вообще существует.
Я хочу сказать ей, что если бы Генри увидел меня сейчас, он бы отверг мои гены. Он бы точно знал, почему я ушел из сети, чтобы выследить убийцу-подражателя, и это, к сожалению, не имеет ничего общего с моим эго.
Мой отец был бы отвратителен.
И все же я молчу, даже когда она начинает копать яму на заднем дворе для тела.
Я стою там молча, держась за принятие того, что Генри нанес ей травму, которая породила любопытство, заронила семя нездорового желания. Голод. Жажду.
Но не мой отец превратил Лиру в монстра.
Это был я. 
  
ГЛАВА 4
 
ПРЕДАТЕЛЬ
ТЭТЧЕР
Алистер Колдуэлл известен тем, что в первую очередь думает кулаками. Драки — это визитная карточка брошенного мальчика, который превратился в жестокого человека.
Когда его кулак сталкивается с моей челюстью, нанося сильный удар в боковую часть моего лица, я почти сочувствую всем людям, которые в прошлом принимали от него удары.
Почти.
Тупая боль рикошетом проходит по моему лицу и металлический привкус заполняет мой рот. Я секунду смотрю на землю, принимая насилие, которое он только что совершил, а затем провожу большим пальцем по нижней губе, поворачивая голову, чтобы встретиться с его темными глазами.
Я знаю его уже очень давно, но ни разу не сталкивался с его физическим насилием. Ни разу.
— Скучал по мне, Али?
Он ничего не говорит, просто стоит в тишине. Я вижу слова в его глазах, все те, которые он не хочет произносить вслух. История задерживается в комнате, воспоминания.
Если бы он был другим, если бы он не родился в тени и не вырос, чтобы быть забытым, он бы сказал что-то вроде:
— Ты бросил меня.
И если бы я был другим, если бы умел чувствовать и меня не лишили человечности в детстве, я мог бы ответить:
— Я бы вернулся за тобой. Всегда.
Но это не наша реальность.
Мы просто заточенное оружие, созданное для разрушения, отчаянно нуждающееся в мире и получающее только бесконечную войну.
— И это все? — ворчит Рук, неоправданно сильно врезаясь своим плечом в мое, когда он врывается в пустой кабинет своего отца, закрывая за собой дверь. — Ты ударил меня сильнее, когда нам было двенадцать. Выбил мне коренной зуб.
Он постукивает по челюсти, чтобы напомнить, смотрит на Алистера, но отказывается смотреть на меня. Боится встретиться с моим взглядом, боится, что я увижу все, что он пытается скрыть.
— Это ты всегда кричишь сильнее, папа, — кусаюсь я, скашивая глаза. Он поворачивает голову и смотрит на меня через плечо, на его губах появляется больная ухмылка, когда он крутит спичку между зубами.
— Какого хрена он твой любимчик, я никогда не пойму, — бормочет Рук, хлопая Алистера по плечу, когда тот проходит мимо. — Не дай бог мы обидим идеального. Нельзя, чтобы он был в синяках и разыскивался за убийство.
 
Он лениво подходит к столу отца, садится в кресло и упирается ногами в дерево.
— Надеюсь, твой отец на работе и не собирается возвращаться в ближайшее время? Он бы с удовольствием посмотрел, как меня запихивают в кузов полицейской машины.
— Он весь день в офисе, вернется только поздно. Наверное, будет слишком пьян, чтобы отличить твое лицо от моей бледной задницы.
Я смотрю на обоих людей, с которыми я вырос, понимая, что верность, которая держала нас вместе, сильно подорвана моим решением уйти. Будет только хуже, когда они поймут, что я не могу сказать им, почему.
Во всяком случае, не настоящую причину, а они — ищейки, когда дело касается правды. Они увидят ложь насквозь, но никогда не поймут правду.
Им придется поверить мне. Слепая вера.
Которой у них в данный момент мало, и это делает что-то нестабильное с моими внутренностями. Ни разу я не подвергал никого из них опасности; ни разу я не рисковал ими.
Почему же теперь я подвергаю себя сомнению?
— Давайте покончим с этим, — вздыхаю я, работая своей больной челюстью. — В интересах всех было, чтобы я уехал. Рассказав кому-нибудь из вас, вы бы только помешали.
Алистер усмехается, его кулаки сжимаются по бокам. Я знаю, что он хочет снова ударить меня, но он воздерживается, выбирая вместо этого жестокие слова.
— Ты бросил нас, чтобы найти свою бабушку по кусочкам. Попробуй ответить по-другому. На этот раз не неси чушь.
Независимо от того, что каждый из них говорит, они чувствуют. Каждый из них испытывает эмоции по-разному, Алистер — в более резкой форме. Он либо зол, либо доволен, и все свои чувства относит к этим двум ячейкам, в то время как Рук ощущает их все по тайной скользящей шкале.
Я знаю, что потеря Мэй причинила им боль, что их горе настоящее — я просто не могу этого понять. Она была одной из единственных родительских фигур, которые проявляли к ним искреннюю доброту. Они проводили праздники у меня дома, познакомились с единственным здоровым взрослым человеком в моей жизни.
Ее потеря отразилась на каждом из нас. Мы все чувствовали это, мы все справлялись с этим по-разному, но мы все равно чувствовали это.
— У меня не было другого выбора. Полиция увидела бы место преступления, и меня бы обвинили в убийстве каждой из этих девочек. Дело сделано — я бы не успел уехать из Пондероз Спрингс, как на моих запястьях были бы наручники.
— Ты мог бы, блядь, сказать нам. Предупредить нас, — Рук заговорил, прикуривая от своей сигареты и делая уверенные затяжки.
— ФБР выдало ордер на мой арест. Как ты рассчитывал накопать еще какую-нибудь информацию о Стивене и Гало, когда они рыщут вокруг, как голодные псы? — возразил я. — Мне нужно было исчезнуть. Это был наш лучший вариант.
— Для тебя, — говорит он, обводя дым вокруг своего лица, и пристально смотрит в мою сторону. — Это было лучше для тебя. Рассказать нам, включить нас в свой план укрытия было бы лучше. Исчезнуть без следа было лучше только для тебя — не надо так извращаться, эгоистичный урод.
Бывает много дней в году, когда я задаюсь вопросом, как мы с Руком все еще друзья. Мы редко сходимся во мнениях и еще реже активно ладим.
Но по какой-то причине я все еще защищаю его. Всех их.
Это было единственное, о чем я думал после того, как нашел Мэй. Убедиться в том, что они защищены и не пострадали от того, что пыталось вызвать это подражательное убийство.
— Они бы нашли меня, если бы ты знал.
— Да? Как? Потому что ты не доверяешь нам настолько, чтобы хранить этот секрет? Твой комплекс бога нереален — ты ожидаешь, что мы будем беспрекословно доверять каждому твоему побуждению, и самое безумное, что мы, блядь, доверяем.
— Не подвергай меня сомнению…
— Почему ты вернулся? — Алистер прерывает, скрестив руки перед грудью. — Если это был твой план, почему ты здесь?