Мир богов. Книга 2 (СИ)

Принявший человеческий облик князь Фонг коснулся губами лба девушки. «Живи, моё дитя! И будь счастлива!» — напутствовал он первый вздох той, что была ему как дочь.
И тут рождённая в огне открыла глаза и с нежностью коснулась его щеки. «Лин Гуан! Эци тим! Луань! Кас марен, люциера тея!» — прошептала она. «Луань!» — вскрикнул князь Фонг, и его лицо осветилось счастьем, но огонь в глазах девушки сменился синевой, и он сразу же поник. Свидание было окончено — та, что он любил, снова ушла туда, куда не было хода даже богам.
Опечаленный феникс бережно опустил Ирину на землю и, вознесшись в небесную синеву, взмахнул громадными крыльями. Он с гортанным криком устремился к солнцу и с его появлением всё живое и неживое на Фандоре радостно встрепенулось.
Удивлённая поспешным бегством князя Фонга, Вифания посмотрела на Золотого императора, пребывающего в образе мистера Вейса.
— Что это с ним?
— До сих пор тоскует по любимой, — ответил он и, видя её любопытство, добавил: — Помнишь легенду о Луань?
— О смертной девушке и фениксе, что полюбили друг друга? Насколько я помню, Луань сгорела в его объятьях.
— Так оно и было, — подтвердил Золотой император. — Чтобы Луань стала бессмертной, им нужно было принести жертву. Девчонка уверила Лин Гуана, что ей достаточно его видеть, и она выдержит испытание. Но она нарушила клятву и сгорела, бросившись в его объятия.
— Бедный князь Фонг! — вздохнула Вифания и склонилась над дочерью. — Сирин! Ты меня слышишь?.. Дорогой, почему она не просыпается?
Золотой император пожал плечами, а затем успокоительно улыбнулся, мол, не спеши, проснётся.
Ирина действительно открыла глаза — они были ярко-синими и пустыми, как у куклы.
— Святые Небеса! — пробормотала Вифания, и её взор обратился к мужу. — Что с ней?
«Проклятье!» — Золотой император подхватил дочь на руки и без промедления перенёсся в Небесные чертоги.
— Постой! Ты куда? — запоздало воскликнула Вифания, но отвечать ей было уже некому.
— Миссис Вэйс! — подскочила к ней Даша. — Почему мистер Вейс забрал Иру?
— Сирин жива, значит, нет ничего такого, о чём стоило бы беспокоиться, — последовал хладнокровный ответ и Вифания с решительным видом направилась к сражающимся.
— Хватит! — сказала она и достала из рукава платок, щедро украшенный кружевами и искусной вышивкой.
Квадратик батиста порхнул между мелькающими лезвиями мечей и в целости и сохранности опустился на землю.
— Прекратите сию же минуту, иначе я превращу вас в камень! — возвысила голос Вифания.
На этот раз её призыв был услышан. Хоть и с неохотой, но Алекс и Лотико отступили друг от друга и опустили мечи.
«Вот и молодцы!» — усмехнулась Вифания, сохраняя при этом вежливо-отстранённое выражение.
— Господа! — обратилась она ко всем присутствующим. — Я рада, что у моей дочери столько хороших друзей…
Взгляд Вифании скользнул по лицам пятёрки гостей из Лягушачьей Заводи — это были трое божков и чета Бонов. Затем её взгляд остановился на лице дочери-богини; Алконост с торжествующим видом встала рядом с Лотико, который всем своим видом излучал вселенскую грусть. В последнюю очередь она посмотрела на Алекса и впервые ощутила симпатию к зятю. Уж очень ей было знакомо это выражение, где перемешались непомерная гордость, бьющая через край энергия и готовность идти напролом. «Дракон, одним словом», — резюмировала Вифания и, подойдя, взяла Алекса под руку.
— Посему я прошу вас разделить нашу радость по поводу воскресения Сирин и приглашаю вас к столу. Кстати, деверь, — обратилась она к Кецалькоатлю, — вас это тоже касается.
— Нет! — взвился Алекс и Вифания, чтобы привести его в чувство, втихомолку ущипнула его, да так, что он едва удержался от крика.
— Не слушайте глупого мальчишку! — пропела она с улыбкой на лице. — Просто он не понимает, что без вас не было бы сегодняшнего воскресения Сирин, а значит, и надежды на её дальнейшее счастливое будущее.
Кецалькоатль поблагодарил за приглашение и, не обращая внимания на зверские взгляды Алекса, пошёл рядом с ними.
   
Глава 22
 
Во время битвы Ирины с Кецалькоатлем Пан был за пределами дома, поэтому его не коснулось заключение, постигшее его близких. Опечаленный наказанием за предательство, грозящим его семье, он в поисках уединения взобрался на скалу.
Скорчившись на троне короля троллей, рогатый бог некоторое время составлял планы по спасению сына и жены от гнева Золотого императора, но затем осознал, что они либо никуда не годятся, либо не осуществимы и с тоской уставился на реку. Он завидовал той беззаботности, с какой она катила свои воды; ему тоже хотелось жить так, чтобы ни о чём не думать и ни о чём не переживать.
Неожиданно на него нахлынуло чувство беспричинной радости. Встрепенувшись, он глянул в небо. Феникса он не увидел, но по воцарившейся в мире гармонии ощутил его присутствие, — ведь Пан был богом дикой природы, к тому же он был поэтом и музыкантом, потому тонко чувствовал настроение окружающего мира.
Как бы то ни было, с возвращением феникса на его душу снизошло умиротворение, и он достал из сумки флейту.
Счастливая тем, что возлюбленный перестал хандрить и к нему вернулось хорошее настроение, Сиринга прильнула к губам Пана и наконец отважилась сказать ему о своей любви.
Как только она это сделала, заклятие речного бога спало, и нимфа предстала в своём прежнем обличье.
Потрясённый произошедшим чудом Пан долго смотрел на хрупкую прекрасную девушку, которую уже не чаял увидеть и ощутил, что по его щекам текут невольные слёзы. Когда-то он хотел стать простым смертным и мечтал умереть у ног отвергнувшей его нимфы, чтобы доказать ей насколько сильна его любовь.
Он и сейчас был рад видеть свою робкую возлюбленную, и в тоже время его печалило её запоздалое признание — слишком уж много воды утекло с той поры, когда он сходил с ума по Сиринге.
Поставленный перед выбором, Пан наконец признался себе, что его любовь к ней не более чем приятное воспоминание. А ещё ветреный бог вдруг испугался, что слишком долго испытывал терпение той, что уже давно поселилась в его сердце. Он вскочил на ноги и с тревогой глянул в сторону дома. «Вот дурак! Я тут прохлаждаюсь, а Элла тем временем не находит себе место от беспокойства!» Пан глянул на нимфу, трепещущую в ожидании его ответа, и, попятившись, виновато улыбнулся: «Прости, Сиринга, я должен идти!» — сказал он и, спускаясь вниз, с козлиной ловкостью заскакал по крутым каменным уступам.
Нимфа проводила беглеца растерянным взглядом и жалобно вскрикнула. Поняв, что упустила своё счастье, она с печальным видом прислонилась к стволу могучей сосны и слилась с ней в одно целое.
Хуже всех пришлось тростниковой флейте, верной спутнице Пана. Забытая всеми, она пожелтевшей трухой осыпалась на трон короля троллей. Тогда по влажному тёмно-зелёному мху, устилающему каменное сиденье, прошла дрожь, и сам властитель горных троллей с кряхтением распрямил затекшие члены. Под влиянием его колдовства, флейта обрела прежний вид и он, стараясь не раздавить хрупкий инструмент, поднёс её к лицу, которое походило на грубо вытесанную каменную маску. «Сыграй мне, девочка, порадуй старика», — попросил король горных троллей и благодарная ему флейта впервые в жизни запела самостоятельно. Поначалу её голосок срывался и дрожал, но она знала столько мелодий и песен Пана, что вскоре к ней вернулась уверенность, и она запела в полную силу.
Мелодия, застигшая его на полпути к дому, была столь чудесна, что поражённый Пан замер на месте, а затем, устыдившись своего поспешного бегства, поспешил обратно. Вернувшись, он не нашёл ни нимфы, ни флейты и обескураженный повернул обратно. Когда бог дикой природы спустился к подножию скалы, горный король ухмыльнулся и распрямил каменную ладонь, на которой лежала флейта, и она снова заиграла.
 
Так продолжалось несколько раз, пока Пан не понял, что его дразнят и, махнув на очередной призыв, побрёл домой.