Не-птица (СИ)

— В шумной толпе переполненной улицы,
Сбившись плечами как твердь в твердь,
Так, что даже отрывались пуговицы,
Смотрят друг в друга Жизнь и Смерть.
В горле моментально пересохло, и задрожали руки. Запинаясь и сбивая пальцы ног о ступени, я бросился наверх, не веря, что слышу голос, этот голос, её голос!
— Смерть сказала: Жизнь, я тебя люблю.
Я смотрю на тебя и, волнуясь, немного робею.
Хочешь, я ради тебя всех их убью?
Я бы сделала что-то ещё, но я не умею…
Это и правда была Иволга — живая, из плоти и крови. Все такая же — худая, в куртке, накинутой на нелепый огромный свитер, с тонкими ножками, по-турецки сложенными на специально подложенном под них пледе, и гитарой в руках. Сидела, играя перебором одну малоизвестную песню, уставившись в пол, и пела. Судя по всему, пела не так уж давно — в чехле рядом сверкала всего пара десятков монеток. Я остановился перед девушкой, восстанавливая дыхание. Ивушка заметила и замерла, умолкнув. Потом подняла голову.
У неё был спокойный, настороженный взгляд. Спокойствие было явно напускное — я заметил, как резко Ива побледнела. Не стал её мучить — присел рядом и, мягко отобрав гитару, уложил в чехол. Потом застегнул его и закинул к себе на плечо. Иволга зацепилась за ладонь и встала. За спиной у неё обнаружился рюкзачок, в который отправился плед. Потом мы пошли домой, не говоря друг другу ни слова.
Сквер, по которому надо было пройти, сейчас казался особенно уютным и теплым. Снег, грязный, покрытый свежей коркой наста, напоминал о приближающейся весне, закат окрашивал дома в теплые оттенки. Настроение, скакнувшее ещё на ступенях метро, теперь не спеша ползло вверх, к отметке полного счастья. Подойдя к двери подъезда, я разблокировал домофон и пропустил красноволосую вперед.
***
Дома, пока Иволга разувалась, поставил чай. Прошли на кухню, я наполнил чашки ароматным напитком. Мы все еще не произнесли ни слова. Сели друг на против друга, взяли чашки в руки. Я посмотрел Иволге в глаза и улыбнулся.
— Пей.
Она потащила чай к губам, но пальцы так сильно задрожали, что пришлось поставить чашку на стол. Прошла секунда, одна ломанная секунда, после которой Ива сорвалась с места и убежала в комнату. Я вздохнул, сделал глоток, чтобы промочить горло, и пошел следом.
Иволга забилась в угол, обхватила голые колени руками и зарыдала. Я протянул руку, провел по растрепавшемуся каре.
— Ив, ну чего ты…
Она подняла глаза, и, прежде чем я успел попросить прощения за вчерашнее, заговорила, сбивчиво и быстро, срываясь на приступы плача:
— Прости! Прости меня, прости! Я виновата, я все затеяла, я больше не могу! Глеб, Глебка, я не могу так, я… — девушка вдруг крепко ухватилась за мои запястья. — Не прогоняй, слышишь? Ты… Ты кричи на меня, ты ударь! — она вдруг задрожала сильной, нервной дрожью, аж зубы клацнули. — За…Запри, если хочешь! Я буду слушаться, я… Я всё буду! Только не надо гнать, я больше не могу быть одна!
И больше Ива ничего не смогла говорить, лишь рыдала и дрожала. Я поначалу просто пытался гладить её успокаивающе, но, поняв, что это не работает, взял на руки и перенес на кровать. Маленькая продолжала рыдать, тогда я просто лег рядом и прижал её к груди, спрятал от мира и самого себя. Так мы и лежали — по-моему, около часа. Солнце уже практически село, когда Иволга, наконец, успокоилась и задышала глубоко. Я медленно, очень медленно и спокойно провел рукой по волосам и мокрой футболке.
— Я поеду с тобой.
Она подняла на меня взгляд заплаканных глаз.
— Что?
— Говорю: поеду с тобой на север, пакость моя невыносимая.
— Вчера гонишь, сегодня обещаешь невозможное. Кукушка в порядке?
— В порядке, — я прибрал пару торчащих черных волосков на макушке. — Просто… У нас с тобой был длинный день. Может быть, самый длинный. Но я правда не могу отпустить тебя одну. Ты знаешь, свобода…
— Не говори! — перебила девушка. — Я для себя сегодня это понятие полностью определила. И нечего тут его ломать снова рассуждениями всякими! Едешь — значит, едем, — и она еще сильнее прижалась лицом к груди.
 
— Забавно. Я тоже только сегодня с ним разобрался, понятием этим. Ты меня прости, пожалуйста.
— Не извиняйся. Со мной… сложно. И будет сложно. Ты точно к этому готов? Или опять через день передумаешь?
— Не передумаю, Ив. Без тебя намного тяжелее, чем с тобой. И… Я больше не повторю ошибок. Ты — моя, я тебя никому не отдам, не допущу того, что тогда случилось в клубе.
— Не будешь меня пускать в такие места?
— Мы будем там вместе. Я сделаю все, чтобы тебе не было одиноко.
— А я не буду выпендриваться, — пообещала Ива. — Ну, то есть, буду, но не сильно и только дома. И ещё — для меня это первый раз. В смысле, такие серьезные… обязательства перед парнем.
— Отношения.
Она вздрогнула, но кивнула.
— Да. Типа того. Я не умею быть девушкой, женой или, не дай бог, матерью. Ты это понимаешь?
— А ты же понимаешь, что этому не учатся? К тому же, до этого ты отлично справлялась с ролью моей подруги-любовницы.
— Это другое же!
— Почти одно и то же. Освоишься. Мы не на экзамене, не в школе. Я не буду тебя наказывать.
— Ладно. Тогда, получается, мы теперь вдвоем?
— Да. Мы вдвоем.
— Здорово. Раздень меня.
— А?
Мне в грудь тяжело вздохнули.
— Я устала и наплакалась. Сил нет, спать хочу. Раздень меня, мой этот… Как там!
Иволга действительно засыпала — не смогла даже договорить, как вырубилась. Я осторожно раздел девушку, расправил постель и залез под одеяло, позволив себе, наконец, расслабиться. Казалось, сейчас придет куча счастливых мыслей, но, едва сомкнулись веки, наступила немая темнота.
***
Проснулся я в гордом одиночестве. Постель ещё хранила на себе тело и запах Иволги, но самой девушки в ней уже не было. С кухни доносился запах чего-то жареного. Ива готовит?!
На кухне я появился через пару минут — успел только натянуть штаны и умыться. Да, действительно — красноволосая стояла у плиты, помешивая деревянной лопаткой жарящуюся картошку.
— Доброе утро, — я сел за стол. — После завтрака пойду в церковь.
— Зачем? — не поняла мелкая.
— Приобщусь к вере. Ты готовишь — чем не апокалиптическое знамение?
— Придурок! — хихикнула Иволга. — Я тут, вообще-то, заботу изображаю, чтоб ты раньше времени не сбежал!
— Хитрый план, понимаю. Налью пока чаю.
Вот теперь мысли пришли, одна цветастее другой. Наполнять чашки пришлось аккуратно — руки почему-то сильно дрожали. Наконец, и еда, и напитки оказались на столе.
— Предупреждаю: я впервые за несколько лет что-то сама приготовила! — призналась Ива, напряженно глядя, как я отправляю в рот первую картофелину.
— Вкуснятина! — тепло улыбнулся я.
Ивушка довольно заулыбалась. Я взял ещё кусочек. Картошка была пересолена.
  
Глава 16. Невнимательная
 
Несколько дней мы прожили в эндорфинной изоляции: я ходил на работу, Иволга шастала по своим делам, но на самом деле для мира нас не существовало. Придя домой, я получал мягкий долгий поцелуй, и вечер сразу расцветал сверкающими искрами. Ива постепенно свыкалась с ролью моей девушки, ведь, по сути, для нас почти ничего не поменялось. Она почти перестала курить, да и пить тоже — пиво у нас водилось, но редко и по чуть-чуть, сигареты и вовсе отправились на дно рюкзака. Ива явно обрела покой, и главной проблемой для нее сейчас стал новый статус наших отношений. Так что, впервые за последние месяцы, я вздохнул спокойно. Март постепенно переполз за середину, а мы все не могли прийти в себя после всего произошедшего.
— Как ты объяснишь родителям свой переезд?
Иволга сидела за столом у окна, а я стоял у плиты. Вопрос повис в воздухе, разлетелся сверкающими снежинками и покинул квартиру через форточку.
— Я ещё об этом не думал. У нас всего десять тысяч пока отложено. Чтобы придумать повод и причину, надо сначала иметь возможность.