Мотылек (СИ)
— Нет, нет, все в порядке, — в глубине души я обрадовалась, что искусителем будет не Джаральд. Я ведь непременно зальюсь краской перед всеми, если он подойдёт так близко и обнимет за плечи.
Мы заняли свои места на возвышении, маркиз остановился за моей спиной, неловко коснулся ладонями плеч, опустил глаза в пол и застыл скованной, растерянной фигурой, явно не понимая, как следует изображать искушение. Я замерла на месте в позе страдающей, скорбной девы, которая борется с низменными людскими пороками, протянула руку вниз, к коленопреклонённому святому, отощавшему от бесконечного поста и иссушивших его тело епитимий. Граф, стоявший спиной к зрителям, должен был сложить на груди руки и взирать на меня с мучением во взоре.
По правилам постановки, я глядела на святого и набиралась сил от чистоты его взгляда, от силы его духа, а на деле медленно заливалась краской, потому что отчим смотрел на меня так... в горле разом пересохло, мысли лихорадочно заметались в голове. Я пыталась удержать маску страдания и раскаяния, а взгляд Джаральда медленно прогуливался по моему лицу, задержался на маленькой родинке над верхней губой, спустился к шее, и от вспыхнувшего в синих глазах голодного выражения я тут же вспомнила испачканную шоколадом кисточку и словно почувствовала, как она прикасается ко мне горячим кончиком.
Джаральд ласкал меня взглядом, пока не опустил его ещё ниже, к груди, и тогда отчим медленно и очень чувственно облизал губы, а меня бросило в жар. Подобно неотвратимо текущей лаве, уничтожающей все на своём пути, сладострастный взор плавил моё тело, мысли, он гладил, нежил, сулил блаженство. Где-то далеко-далеко, в самом уголке сознания, вспыхнуло сожаление, что я не догадалась добавить ещё один пункт в такой нужный список. Уши и щёки пылали, я не слышала даже выкрикиваемых среди гостей предположений.
— Это «Благочестивая Франческа», точно! — догадался меж тем кто-то, — очаровательная леди Розалинда так краснеет, несомненно, за её спиной искуситель.
Отчим наконец отвёл взгляд, выпуская меня из своего плена.
— Граф, мы угадали?
Опекун легко поднялся с колен, обернулся к зрителям и поклонился. Я неловко пошевелилась, сбрасывая оцепенение, и заставила себя посмотреть на маркиза. Молодой человек мгновенно убрал руки и смущённо зашептал:
— Простите, мисс Лаунет, это из-за меня. Я вас смутил, и поэтому все так быстро догадались.
— Не стоит себя винить, это я поддалась эмоциям. Давайте спустимся, сейчас нам загадают наказание за проигрыш.
Маркиз поспешно шагнул с возвышения и подал мне руку. Графа уже окружили дамы, наперебой придумывавшие, чтобы такое у него потребовать. По их горящим взглядам я догадалась, что посещавшие леди мысли были очень далеки от праведных. А он стоял в самом центре, такой невозмутимый, с лёгкой улыбкой на губах, вежливо отражал их словесные нападки, но я чувствовала, как он потешается над сложившейся ситуацией, как смеётся над всеми нами.
— Леди, — раздался голос маркизы, ощутившей что благочестие её салона находится под угрозой, — наказание следует придумать всем троим, а не только графу Рокону. Это должно быть нечто, не только услаждающее взор, но и слух, что-то возвышенное, под стать теме сегодняшнего вечера.
— Пускай проигравшие продекламируют стихи, несущие в основе некую поучительную мысль! — подал кто-то идею.
— Превосходно! — маркиза взмахнула веером, — граф, прошу, вы первый.
Джаральд вновь одарил хозяйку сладчайшей улыбкой, вернулся к возвышению, но не поднялся, а присел на край, согнул в колене одну ногу и оперся на неё локтем. Он устремил задумчивый взгляд в окно, а все вокруг замерли в ожидании. Возможно, приготовились услышать нечто, действительно возвышенное, или же просто любовались преисполнившимся одухотворённости взглядом графа и грацией расслабленного хищника. Я наблюдала за его застывшей в задумчивости фигурой и, подобно остальным, затаив дыхание ждала, что же опекун продекламирует.
Нежнее взор, и чаще стон,
И медленно сплетутся руки,
Ласканья губ, как сладкий сон,
И ног пленительные путы.
Нас полог шелковый волос,
От света белого укроет,
Ответишь «Да» мне на вопрос,
И страсть обоих успокоит.
Ты льнёшь все ближе, чуть дыша,
Румянцем вспыхнет нежность кожи,
Ласкать я буду не спеша,
Стыдливость больше не поможет.
И добродетели оковы,
Рассыплются прозрачным пеплом,
И в небеса сорвёмся снова,
Парить на крыльях вместе с ветром.
Но все померкнет в миг единый,
Когда в сознанье мы придём,
И оросится ум прельстивый,
Греха порочного дождём.
Душевной муки лишь услада,
Отныне будет суждена,
То горькая твоя отрада,
Страдать навек обречена.
Джаральд встал и снова поклонился, а с губ несчастных, растерявшихся праведниц слетел тихий стон. Он так читал... мне показалось, будто разговаривал сейчас со мной и искушал, а когда поддалась своим чувствам, бросил сгорать в огне боли и раскаяния. И они тоже решили, что его речи адресованы им, всем вместе и каждой в отдельности.
Маркиза быстро поднялась со своего места. Она выглядела немного растерянной, но быстро взяла себя в руки:
— Как умело, граф. Как тонко вы подметили губительную прелесть страстей. Всем грешникам суждено гореть в очищающем пламени раскаяния и только в этом их спасение. Благодарим вас, браво!
Маркиза захлопала и ей вторили остальные, и, кажется, только у меня сложилось впечатление, будто граф нарочно изменил концовку, а в настоящем стихотворении было написано нечто иное. Что это, насмешка? Намёк? Очередная издёвка над благочестивым обществом грешников? Просто ещё один метко брошенный камень, в том числе и в мою сторону. Он ведь неприкрыто говорил о плотских утехах, а они всё равно хлопают и только оттого, что граф взял и выдал некое нравоучительное окончание. Хотя настолько ли оно нравоучительное? Возможно, в виду имелось совершенно другое, что героиня этого стихотворения будет сгорать в пламени своей страсти вечно.
Я поймала его взгляд, мельком скользнувший по мне, но в этот миг маркиза вновь отвлекла внимание на себя:
— Хью, дорогой, твой черёд. Что ты продекламируешь?
— Заповеди о послушании. Думаю, всем будет приятно услышать.
— Конечно, чудесная идея.
Маркиз чинно выпрямился возле возвышения и принялся читать заповеди. Я знала их наизусть (в своё время мачеха заставила выучить назубок) и поэтому не вслушивалась особо, да и не могла ни на чём сосредоточиться после выступления отчима. Он сам написал это стихотворение? Кому его посвятил? Читал ли в тишине спальни той, кто послужила музой для графа? Я наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц, не желая отводить взгляд, любовалась и вновь задавалась вопросом: какой же он на самом деле?
— Теперь ваш черёд, дорогая Розалинда, — маркиза вывела меня из глубокой задумчивости, возвращая обратно на землю.
— Я бы хотела прочесть отрывок из «Оды морали»6.
— Чудесно, дорогая, прошу.
— Джаральд, нас больше не пригласят в дом маркизы. Я так старалась подружиться с ней, а ты взял и все испортил, — мачеха раздражённо постукивала веером по руке, и только этот звук нарушал воцарившуюся в карете тишину.
— Раз я испортил, меня и казнят. Вы с Розалиндой были само воплощение благопристойности и непогрешимости, полагаю, вас непременно оправдают и помилуют.
— Это даже не смешно, дорогой.
— Конечно, не смешно, это просто ужасно, поскольку все твои попытки выдать Розалинду замуж заранее обречены на провал.